После того пишет к нему арапский королевич в третий раз, просит выдать за него меньшую дочь. «А коли не так – все государство огнем сожгу, а ее силой возьму». Отвечает король: «Моя дочь уж обвенчана; если хочешь, приезжай – сам увидишь». Арапский королевич приехал: видя, что такое чудище да на такой прекрасной королевне обвенчано, задумал Незнайку убить и вызвал его на смертный бой. Незнайко сбросил с себя шкуру, снял с головы пузырь, вызвал своего доброго коня и выехал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Съехались они в чистом поле, широком раздолье; бой недолго длился: Иван купеческий сын убил арапского королевича. Тут только король узнал, что Незнайко – не чудище, а сильномогучий и прекрасный богатырь, и сделал его своим наследником. Стал Иван купеческий сын с своей королевною жить-поживать да добра наживать и родного отца к себе взял; а мачеху казни предали.
Не в каком царстве, не в каком государстве был-жил царь с царицею, и была у них одна дочь, Марья-царевна. А как умерла царица, то царь взял другую жену, Ягишну. У Ягишны родилось две дочери: одна – двоеглазая, а другая – троеглазая. Мачеха не залюбила Марьи-царевны, послала её пасти коровушку-бурёнушку и дала ей сухую краюшку хлебца.
Царевна пошла в чистое поле, в праву ножку бурёнушке поклонилась – напилась-наелась, хорошо срядилась; за коровушкой-бурёнушкой целый день ходит, как барыня. День прошёл, она опять поклонилась ей в праву ножку, разрядилась, пришла домой и краюшку хлеба назад принесла, на стол положила.
– Чем сука жива живёт? – думает Ягишна; на другой день дала Марье-царевне ту же самую краюшку и посылает с нею свою бо́льшую дочь.
– Присмотри, чем Марья-царевна питается?
Пришли в чистое поле; говорит Марья-царевна:
– Дай, сестрица, я поищу у тебя в головке.
Стала искать, а сама приговаривает:
– Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!
Сестрица заснула, а Марья-царевна встала, подошла к коровушке-бурёнушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась и ходит весь день как барыня. Пришёл вечер; Марья-царевна разрядилась и говорит:
– Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдём домой.
– Охти мне! – взгоревалась сестрица. – Я весь день проспала, ничего не видела; теперь мати забранит меня!
Пришли домой; спрашивает её мати:
– Что пила, что ела Марья-царевна?
– Я ничего не видела.
Ягишна заругалась на неё; поутру встаёт, посылает троеглазую дочерь:
– Поди-ка, – говорит, – погляди, что она, сука, ест и пьёт?
Пришли девицы в чистое поле бурёнушку пасти; говорит Марья-царевна:
– Сестрица! Дай я тебе в головушке поищу.
– Поищи, сестрица, поищи, родима!
Марья-царевна стала искать да приговаривать:
– Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!
А про третий глазок позабыла; третий глазок глядит да глядит, что ро́бит Марья-царевна. Она подбежала к бурёнушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась; стало солнышко садиться – она опять поклонилась бурёнушке, разрядилась и ну будит троеглазую:
– Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдём домой.
Пришла Марья-царевна домой, сухую краюшку на стол положила. Стала мати спрашивать у своей дочери:
– Что она пьёт и ест?
Троеглазая всё и рассказала. Ягишна приказывает:
– Режь, старик, коровушку-бурёнушку.
Старик зарезал; Марья-царевна просит:
– Дай, дедушка родимый, хоть гузённую кишочку мне.
Бросил старик ей гузённую кишочку; она взяла, посадила её к верее[19] – вырос ракитов куст, на нём красуются сладкие ягодки, на нём сидят разные пташечки да поют песни царские и крестьянские.
Прослышал Иван-царевич про Марью-царевну, пришёл к её мачехе, положил блюдо на стол:
– Которая девица нарвёт мне полно блюдо ягодок, ту за себя замуж возьму.
Ягишна послала свою бо́льшую дочерь ягод брать; птички её и близко не подпускают, того и смотри – глаза выклюют; послала другую дочерь – и той не дали. Выпустила, наконец, Марью-царевну; Марья-царевна взяла блюдо и пошла ягодок брать; она берёт, а мелкие пташечки вдвое да втрое на блюдо кладут; пришла, поставила на стол и царевичу поклон отдала. Тут веселым пирком да за свадебку; взял Иван-царевич за себя Марью-царевну, и стали себе жить-поживать, добра наживать.
Долго ли, коротко ли жили, родила Марья-царевна сына. Захотелось ей отца навестить; поехала с мужем к отцу в гости. Мачеха обворотила ее гусынею, а свою бо́льшую дочь срядила Ивану-царевичу в жёны. Воротился Иван-царевич домой. Старичок-пестун[20] встаёт поутру ранёхонько, умывается белёхонько, взял младенца на́ руки и пошёл в чистое поле к кусточку. Летят гуси, летят серые.
– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного[21] матерь видали?
– В другом стаде.
Летит другое стадо.
– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?
Младёного матерь на землю скочила, кожух сдёрнула, другой сдернула, взяла младенца на руки, стала грудью кормить, сама плачет:
– Сегодня покормлю, завтра покормлю, а послезавтра улечу за тёмные леса, за высокие горы!
