— Я не хочу больше слушать про это, — прошептала Эжени, закрыв глаза и качая головой. — Никаких пророчеств, никакой магии, никакого Туссака, Сильвии, Корнелии. Хоть на какое-то время забыть обо всём этом!
— Как тебе будет угодно, — Леон склонил голову. — Я сожалею, что причинил тебе боль, и готов искупить свою вину… — он не договорил, потому что Эжени вдруг одним быстрым прыжком переместилась с кресла на постель и опустилась на Леона сверху, опрокинув его на спину с такой силой, что кровать жалобно заскрипела. Пока он переводил дух после внезапного падения, Эжени оседлала его, крепко сжав бёдра, и принялась нервными движениями развязывать шнуровку на платье.
— Хочешь искупить вину? Вот и искупай, — выдохнула она, склонившись над бывшим капитаном и подаваясь бёдрами ему навстречу.
— К вашим услугам, — пробормотал Леон, прежде чем Эжени заткнула ему рот поцелуем. Всегда кроткая, ласковая и покорная в любви, сейчас она стала неожиданно страстной, пылкой и требовательной, резко двигалась на Леоне, разжигая в нём ответную страсть, больно кусалась при поцелуях, разорвала рубашку своего любовника и вцепилась ногтями в его плечи. Леон не знал, чем был вызван этот пробудившийся в Эжени огонь — столь болезненным расставанием, недавней схваткой с Туссаком или ревностью к де Круаль, но принимал его с благодарностью, и его желание было ничуть не менее сильным, чем у девушки. Когда эта бешеная скачка наконец закончилась, и Эжени, соскользнув с сына Портоса, обессиленно упала на постель рядом, он нашёл в себе силы прижаться к ней и прошептать, зарываясь лицом в её волосы:
— Не уезжай из Парижа. Останься хоть на несколько дней.
— Останусь, куда же я от тебя денусь, — пробормотала Эжени, которую после столь яркой вспышки чувств вновь охватила сонливость. — Кто же тебя спасать будет, когда ты снова наткнёшься на колдуна или вампира…
***
С тех пор, как Эжени де Сен-Мартен решила на неопределённое время остаться в Париже, её мнение об этом городе совершенно изменилось. Поначалу он показался ей невыносимо грязным, шумным и пропахшим навозом, с узкими улочками и беспрестанно толпящимися на них горожанами, с вечным цокотом копыт, грохотом повозок, криками «Берегись!», «С дороги!» и несмолкающей руганью. Приехав вечером и остановившись в гостинице, она не успела толком рассмотреть город — кинулась сначала к Лувру, потом к дому Леона, затем к собору Нотр-Дам, задыхаясь, едва не сбивая с пути прохожих, и перед глазами её мелькали дома, улицы, мосты, арки, фонтаны и скульптуры, сливаясь в один бесконечный водоворот. Эжени не испугалась ни каменной громады собора, ни появившегося из ниоткуда горбуна (она даже не поняла, что он призрак): все мысли её были устремлены к Леону, и она выдохнула с облегчением, только услышав его крик «Жаклин, бегите! Я вас прикрою!».
В последовавшее за этой безумной ночью утро Эжени тоже не смогла как следует рассмотреть Париж, и настоящий город открылся ей только на следующий день, когда она отправилась в гостиницу в сопровождении Леона. Оба были несколько утомлены, потому что сын Портоса полночи «искупал вину» перед возлюбленной, но утренний Париж, окутанный дымкой тумана, поразил Эжени настолько, что она даже забыла о своей усталости. Город оказался больше, чем она думала, он имел множество секретных закутков, переулков, проходов, и вот узкие улицы уже казались Эжени исполненными тайны, голоса горожан звучали не грубо, а весело, запах навоза, конечно же, никуда не исчез, но к нему примешивались другие — цветов, духов, свежеиспечённого хлеба, выдержанного вина, жареного мяса и целебных трав. С каждым новым днём Париж раскрывался перед ней по-новому, и вскоре Эжени осознала, что влюбляется в город, который её мать называла столицей похоти, пьянства, чревоугодия и разврата.
Смерть Виктора Туссака, как и предсказывал Анри, объявили самоубийством, в соборе немедленно провели службу, чтобы очистить его от величайшего греха, пошла новая волна мрачных слухов про Нотр-Дам, и никто даже не подумал о том, что дети мушкетёров могут быть как-то связаны с произошедшим. Де Круаль тоже больше не появлялась на горизонте — она уехала из Парижа на следующий день после гибели Туссака, на прощание всё же прислав Леону кошель с деньгами — оплатить повреждённые ею стены. Бывший капитан усмехнулся такому подарку, однако принял его, проявив практичность, свойственную когда-то его отцу.
