— Как унизительно — храбрый капитан королевских гвардейцев и сын Портоса умер в собственном доме от удушья! — продекламировала Корнелия, подходя ближе. Глядя снизу вверх, Леон видел, что её лицо блестит от пота — очевидно, её магия тоже требовала расплаты. Вот её пальцы слегка разжались, и он отчаянно втянул в себя глоток воздуха. Совсем рядом перед его мутнеющим взором расплывалась зола в камине — несмотря на жаркое лето, ночи были прохладными, и иногда приходилось топить камин.
— А ведь могли бы умереть куда более достойно! — продолжала издеваться ведьма, снова беря его горло в невидимый захват. — Конечно, если бы вы со мной переспали, я бы не оставила вас в живых, но подарила бы вам быструю и безболезненную смерть, от удара заколки в горло, например, — конечно, если бы вы постарались. А теперь вам придётся задыхаться!
Леон подполз ближе к камину и сквозь зубы прохрипел грубейшее солдатское ругательство, которое до сегодняшнего дня никогда не произносил в присутствии женщин.
— Что-что? — Корнелия наклонилась над ним, потом опустилась на колени, приблизив своё лицо совсем близко к его. — Кажется, вы что-то хотели мне сказать?
Её горячее дыхание обжигало щёку Леона, тугие золотистые кудри щекотали его, и он с трудом заставил себя сосредоточиться на левой руке — в то время, как правая была придавлена телом, левая оказалась совсем рядом с камином. Сын Портоса сжал пальцы, мысленно воскрешая перед собой образ Жаклин д’Артаньян, запутавшейся в сетке на берегу моря и изо всех сил старающейся отбиться от него. Он направил все свои силы в левую руку, заставляя её двигаться вверх и вперёд…
… и бросил собранную в горсть золу в лицо Корнелии — точь-в-точь как Жаклин бросила в него песок тогда, на берегу. Ведьма, вскрикнув, отшатнулась, невидимая рука отпустила горло Леона, и он, судорожно хватая ртом воздух, рванулся к шпаге, заодно сбив с ног Корнелию. Она упала на пол, но тут же вскочила и отступила, одной рукой протирая глаза, а другой слепо шаря перед собой. Леон, крепко сжимая шпагу, бросился на неё, но колдунья отскочила, и он влетел в стену, больно ударившись плечом. Едва он успел развернуться, как с улицы донёсся громкий стук в дверь, а затем решительный голос Эжени:
— Леон, открой, это я!
Он попытался что-то сказать, закричать, предупредить, позвать на помощь, но из горла вырвался только неясный сип. Корнелия, наконец протерев глаза, обратила миг его замешательства в свою пользу — она шагнула в сторону и исчезла, растворившись в вихре разноцветных искр. К тому времени, как Эжени, отворив дверь магией, ворвалась внутрь, Леон сидел на полу, растирая саднящее горло одной рукой и не выпуская шпагу из другой, а колдуньи, едва не задушившей его, и след простыл.
***
Вечером в доме Леона собрались все дети мушкетёров и наперебой расспрашивали о случившемся. Сын Портоса, которому Эжени с помощью колдовства и тёплого травяного чая вернула способность говорить, рассказал о первой встрече с Корнелией де Пуиссон, едва не ставшей для него последней, но рассказал коротко и неохотно, и по всему было видно: он стыдится того, что его чуть не убила женщина. У Жаклин известие, что Леон отбился от колдуньи тем же самым способом, каким она сама отбилась от него годом ранее, вызвало нервный смех. Анри и Рауль призывали обратиться к королеве, капитан вяло возражал, что это бесполезно, что в волшебство всё равно никто не поверит, а у Корнелии найдутся влиятельные покровители при дворе. Анжелика молилась, с жалостью глядела на брата и клялась растерзать ведьму собственными руками. Что касается Эжени, то она сидела молча, неподвижно уставившись на серые следы золы возле камина, и пыталась уложить в голове события минувшего дня, понимая, что совершенно не знает, что делать.
Нет, неправда — она знала, что делать. И это знание погружало её в бесконечное отчаяние, заставляя рот вновь наполниться горькой слюной, а внутренности заледенеть от всепоглощающего ужаса.
Первым порывом Эжени после того, как она узнала о своей беременности, было заглянуть к аптекарю, купить пижмы, сварить из неё чай и немедленно избавиться от последствий своей неосторожности, но уже закутавшись в накидку и собираясь покинуть гостиницу, она присела на кровать и задумалась. Не зная точно, как Леон относится к детям, она почему-то была уверена, что известие о её беременности его обрадует, что он будет на седьмом небе от счастья от возможности вырастить и воспитать собственное дитя, дать ему всё, чего был лишён он сам. Так разве она имеет право избавляться от ребёнка, даже не посоветовавшись с Леоном, не узнав, чего хотел бы он?
