Больше всего на свете Эжени хотелось броситься в объятия Леона и разрыдаться, но страх за Анжелику заставил её подняться на ноги, худо-бедно вытереть кровь под носом и побрести к выходу. Сын Портоса всё ещё стоял на коленях возле тела мёртвой колдуньи, держа в руках обломки шпаги и время от времени встряхивая головой. Эжени боялась глядеть на его лицо — она понимала, что он только что перенёс величайшую потерю, лишившись наследия своего отца, и может не перенести ещё одну, узнав о гибели своей сестры.
— Я скоро вернусь, — пробормотала она, не вполне уверенная, что Леон её слышит, с трудом добралась до выхода и захромала к дереву, возле которого оставила коня. Ланселот встретил её, шатающуюся, мокрую, исцарапанную и бледную, в залитом кровью платье, тихим встревоженным ржанием, но всё же подпустил к себе. Привязанная неподалёку вороная кобыла Леона тоже негромко заржала, и Эжени не смогла не сказать ей: «Твой хозяин скоро вернётся», хотя и не знала, так ли это. С огромными усилиями взобравшись в седло, она подстегнула Ланселота и пустилась в сторону дороги, молясь Богу, дьяволу, лесным духам, нечисти и нежити, чтобы они защитили Анжелику и не дали ей погибнуть в этом туманном краю, а Леону — стать свидетелем её смерти.
Ланселот был умным конём — он сам, почти не направляемый поводьями, нёс всадницу по дороге, изредка оглашая воздух ржанием и фырканьем. Прохладный ветер остужал истерзанное тело Эжени, охлаждал её лицо, но он же бил в глаза, заставляя их слезиться, и вскоре она уже ничего не видела — вся дорога предстала перед ней размытым серо-бурым пятном с зелёными кляксами деревьев по бокам. Когда сбоку мелькнуло что-то красное, Эжени едва не проехала мимо, но Ланселот нервно дёрнулся, заржав громче, чем раньше, и она, чуть не вылетев из седла, была вынуждена остановиться.
Анжелика дю Валлон лежала посередине дороги — её тёмно-красное дорожное платье разметалось вокруг неё, и Эжени в первый миг показалось, что девушка лежит в луже крови. Светлые волосы растрепались и окружали голову, подобно нимбу, но на лице сестры Леона застыло страдание, брови приподнялись, будто дочь Портоса удивлялась тому, как она оказалась в таком положении. Её конь, видимо, не получил серьёзных повреждений при падении и ускакал прочь, а вот всадница пострадала куда сильнее. Она слабо шевелилась, пытаясь не то встать, не то ползти, с губ её срывались вздохи и хрипы, но тело не подчинялось ей и лежало так нелепо, что казалось, будто у Анжелики переломаны все кости.
Эжени спешилась, подбежала к Анжелике и упала на колени возле неё. Голубые глаза сестры Леона приоткрылись, но они смотрели сквозь девушку, не узнавая.
— Анжелика, это я, Эжени! — она сжала кисть раненой, но тут же выпустила, боясь причинить ещё больше боли. — Я помогу тебе, всё будет хорошо!
— Рауль… — еле слышно прошептала Анжелика. — Леон… Папа… Кто-нибудь, помогите…
— Сейчас, сейчас, — Эжени собирала все силы и очень боялась, что их может не хватить. Для исцеления требовался огромный выброс магии, а она почти всё потратила в схватке с Корнелией и теперь ощущала пустоту внутри, пустоту, из которой приходилось клещами вытягивать крупицы волшебства, и ощущение было такое, будто она сама из себя тянет внутренности.
— Эжени, — взор Анжелики на миг прояснился. — Корнелия… едет сюда. В Бретань… Она хочет… вас убить. Вас и Леона… — её слова прервал хриплый выдох.
— Корнелия мертва, тебе больше нечего бояться, — Эжени невесомо опустила руки на грудь дочери Портоса и закрыла глаза. В кончиках пальцев началось знакомое покалывание, ладони потеплели, и она знала, хотя не видела, что золотое свечение исходит из её рук, окутывает Анжелику, исцеляя её. Эжени вся сосредоточилась на ранах, запретив себе думать о крови, снова побежавшей из носа, о дикой слабости и головокружении, о подкатившей к самому горлу тошноте — сейчас нельзя было думать ни о чём, кроме излечения Анжелики. Эжени осторожно касалась её пальцами, и сломанные кости срастались, ушибы заживали, царапины затягивались, потерянная кровь восстанавливалась, и вот уже дыхание девушки стало более ровным, исчезли хрипы и стоны. Открыв глаза, Эжени сквозь пелену слёз увидела, что смертельная бледность покидает лицо Анжелики, глаза становятся ясными и чистыми, и дрожь, пробегающая по её телу, знаменовала возрождение к жизни.
