Причина такой спешки отчасти крылась в Сюзанне, которая беспрестанно улыбалась ему и без конца повторяла «господин Лебренн». Несмотря на то, что Леон прожил с этой фамилией большую часть своей жизни, теперь она казалась ему совершенно чужой, и каждое упоминание её резало, как острый нож, как ранее его резали бестактные вопросы Жаклин и Анжелики о его имени. «Если вам не нравится ваше имя, смените его…». Нечего сказать, хорошенькую шутку придумала Анжелика! Удивительно, что она не предложила капитану королевских гвардейцев уйти в монахи — наглости или же простодушия у неё вполне бы хватило.
Леон носил фамилию дю Валлон около месяца, но уже успел свыкнуться с ней, и вновь лишаться её было так же больно, как отдирать присохший к ране бинт. Он уже почти попросил Сюзанну называть его просто по имени, но опомнился: такая хорошенькая и кокетливая девушка наверняка примет это предложение за заигрывание. Служанка, конечно, была и впрямь хороша собой, но Леон твёрдо пообещал себе не позволять никаких связей с ней или с какой-нибудь другой девушкой из деревни, когда он познакомится с ними поближе: ни случайного поцелуя в углу, ни чего-то большего. Во-первых, он был уверен, что это не понравится Эжени; во-вторых, ему не хотелось разрушать своё мрачное одиночество пустыми любовными утехами; в-третьих, если уж говорить именно про Сюзанну, она неуловимо напоминала ему сестру. Такая же наивная и смешливая, с золотистыми локонами и ясными глазами, не теряющая присутствия духа даже в этом сумрачном месте… Нет, совершенно невозможно было представить её своей любовницей!
После ужина Леон навестил на конюшне свою вороную кобылу — та была вычищена, накормлена и, судя по всему, вполне довольна жизнью. Она встретила хозяина ласковым фырканьем — он потрепал её по морде, думая, что неведомый Бомани, кто бы он ни был, своё дело знает. Затем Леон постоял немного, вдыхая свежий ночной воздух и глядя в сторону леса. Уже стемнело, тёмно-синее небо почти сливалось с чернотой деревьев вдалеке, и ни звёзды, ни луна не освещали эту картину. Если в лесу и жили разбойники либо некие волшебные существа, разглядеть следы их присутствия не было ни малейшей возможности.
Вернувшись в дом, Леон затворил за собой двери и только сейчас заметил, что над ними прибито что-то странное. Любопытство заставило его сходить за свечой, зажечь её и вернуться, чтобы осветить предмет над дверью. Это было не распятие, как можно было ожидать, и не подкова, а фигурка, вырезанная из дерева и изображавшая не то божка, не то демона. При её виде Леон почему-то вспомнил Вакха с всклокоченными волосами, скалившегося на него с эфеса его собственной шпаги.
— Это чтобы прогнать злых духов, — послышался сзади низкий голос.
Леон резко развернулся, по привычке потянувшись к поясу, хотя шпага оставалась у него в комнате — он посчитал глупым и невежливым ходить по чужому дому с оружием. На миг ему показалось, что голос бесплотен и исходит из самой тьмы, но потом в тени обрисовались очертания высокой фигуры, блеснули белки глаз и белые зубы, и стало понятно, что с Леоном говорит человек — человек, кожа которого чернотой почти не отличалась от черноты ночи.
— Это, — негр кивком указал на фигурку над дверью, — чтобы никакое зло не зашло в этот дом. Ни злой дух, ни злой человек.
— Ты Бомани? — придя в себя после недолгого замешательства, спросил Леон, злясь за свой внезапный испуг. И почему Сюзанна не сказала ему, что их конюх — чёрный!
— Да, это я, — Бомани не прибавил ни «сударь», ни «господин Лебренн» и не сделал даже попытки поклониться. Вблизи было видно, что он уже немолод — кожу изрезали морщины, глубокие, как трещины на коре старого дерева, короткие курчавые волосы были словно присыпаны снегом, но чёрные глаза оставались живыми и яркими, и нельзя сказать, что они смотрели на Леона дружелюбно.
— Ты хорошо говоришь по-французски, — помедлив, произнёс сын Портоса, опуская руку со свечой. При этом он вспомнил Мамбо, старого слугу своего отца, тоже негра, который, по рассказам Анжелики, упорно называл своего хозяина «хозяйкой».
— Я уже долго живу здесь, — Бомани чуть склонил голову.
— «Здесь» — во Франции? Или в этом доме?
— Во Франции. И в этом доме, — он ронял слова тяжело и неспешно, словно камни, и это разозлило Леона, но он заставил себя успокоиться. В конце концов, если этот старик уже давно служит хозяевам и по-настоящему предан им, нет ничего удивительного в том, что он настороженно отнёсся к чужаку.
— Я здесь затем же, зачем и ты, — прямо объявил он. — Чтобы защищать твою хозяйку. И Сюзанну тоже.
— Это хорошо, — Бомани медленно кивнул. — Я уже стар, и мне трудно их защищать. Хотя госпожа Эжени и сама может постоять за себя, — на этих словах Леон, вспомнив хрупкую печальную девушку, с которой он разговаривал в гостиной, не смог сдержать скептичной усмешки. Бомани, должно быть, не видел женщин, которые и вправду могут постоять за себя — Жаклин д’Артаньян, Анжелику дю Валлон, Луизу де Круаль… При мысли о последней у Леона кольнуло сердце, и он перестал улыбаться.
