Она изо всех сил дёрнула руками, пытаясь вырваться из хватки Антуана, и внезапно мощный поток энергии прошёл по всему её телу. Пальцы, а затем ладони будто обожгло огнём, запястья с неожиданной лёгкостью выскользнули из рук де Лавуаля, его подкинуло вверх, как тряпичную куклу, у него вырвался крик страха и изумления, но тотчас же оборвался, когда он камнем рухнул вниз. Эжени, шатаясь, поднялась на ноги и успела пробежать несколько шагов, прежде чем силы окончательно оставили её. Упав на колени, она в отчаянии обернулась, уверенная, что Антуан преследует её, но он лежал совершенно неподвижно.
Только через несколько минут Эжени смогла преодолеть охватившее её оцепенение, встать и добраться до Антуана. Он лежал, неестественно выгнув шею и уставившись широко открытыми остекленевшими глазами куда-то вверх. Рот был приоткрыт, и виднелись белоснежные зубы, окрашенные в красный цвет: похоже, при падении де Лавуаль прокусил себе язык. Эжени никогда раньше не приходилось видеть мертвецов, но она сразу поняла, что этот человек мёртв.
Позднее она не могла вспомнить, сколько просидела возле тела своего несостоявшегося насильника, захлёбываясь рыданиями и даже не пытаясь вытереть текущие по лицу слёзы и сопли. Но ни одной из этих слезинок не было пролито по Антуану де Лавуалю — она плакала по самой себе, унылой бретонской селёдке, на которую не взглянет ни один мужчина, по убийце, которая вот-вот окажется в тюрьме, а потом и на эшафоте, по колдунье, которая будет сожжена на костре. На самом деле прошло всего около часа, но Эжени в своих мыслях за это время успела признаться родителям в содеянном, стать проклятой ими, попасть в тюрьму, перетерпеть насилие от тюремщиков, вынести пытки, суд и совершенно разбитой дойти до эшафота. Лишь после полной картины всех предстоящих ей мучений в её голове забрезжила некая мысль, обещавшая надежду на спасение.
Эжени, превозмогая отвращение, доползла до трупа — сил встать у неё по-прежнему не было, наскоро осмотрела его, то и дело с опаской косясь на искажённое лицо и оскаленные зубы покойного, и убедилась, что он почти не пострадал от её ногтей и зубов, а мелкие царапины вполне можно было принять за следы от веток. Он не успел начать снимать одежду, и теперь Эжени не пришлось возиться со шнурками и застёжками. Она поднялась, хромая и шатаясь, добрела до лошадей, которые встретили её тревожным ржанием, отвязала жеребца де Лавуаля и подхлестнула его. Конь с громким ржанием кинулся прочь, а Эжени обессиленно прислонилась к тёплому боку Звёздочки, шумно фыркающей ей в ухо.
Впрочем, она недолго оставалась в таком положении. Через силу добравшись до небольшого ручья, протекавшего вблизи заброшенной церкви, девушка опустилась на колени и погрузила руки в ледяную воду. Кисти сразу же заломило, но она заставила себя тщательно умыть лицо, промыть глаза и высморкать нос, стерев всякие следы рыданий. Потом Эжени как могла причесала волосы, привела в порядок одежду, тщательно зашнуровав развязанные шнурки, и помолилась, чтобы никто не заметил разорванной ткани. Закончив все эти действия, она хотела посмотреть в воду, но быстро бегущий ручей стирал очертания её лица, и Эжени вернулась к Звёздочке, села в седло и понеслась прочь.
Когда она вернулась в замок, никто не обратил внимания на её растрёпанные волосы, находящуюся в некотором беспорядке одежду и покрасневшие глаза. Отец выразил лёгкое беспокойство по поводу отсутствия господина де Лавуаля, сразу после обеда уехавшего на конную прогулку. Эжени ответила, что не видела его, и сама поразилась спокойствию, с которым у неё получилось солгать. Мать неодобрительно заметила, что Эжени совсем охрипла, и ей следует быть осторожнее во время своих прогулок, если она не хочет заболеть. Девушка оставила Звёздочку на попечение Бомани, проскользнула в свою комнату и уже там смогла дать волю слезам.
Коня Антуана де Лавуаля в тот же вечер нашли местные — он, осёдланный, скакал по холмам, оглашая их тревожным ржанием. Там же вскоре нашли и тело Антуана — и никому, ни единой живой душе не пришло в голову, что Эжени может быть как-то причастна к его гибели. «Молодой, горячий, пустил коня во всю прыть, да и не удержался в седле», — с горечью говорил отец. Мать сдержанно плакала, Эжени же сидела, безучастно глядя в огонь и стараясь не думать о тысяче иголок, пляшущих на кончиках пальцев.
