Дозволено цензурою, Москва, 15 октября 1903 г.
В один прекрасный день все галки получили письма следующего содержания: «Г-жа сорока имеет честь просить к себе г-жу галку к пяти часам на червей и на музыку».
Сорока не надеялась, чтобы к ней пошел кто-нибудь только для разговора, а потому для приманки она приглашала на червей и на музыку. Червей-то она приготовила, а музыкою она называла их собственное пение. «Ведь поют же вороны и грачи, когда собираются стаями», думала сорока.
Все явились по приглашению, чтобы поесть червей, собранных в углублении дупла, но сначала порешили потолковать и узнать мнение друга друга относительно вопроса, живой ли человек стоит в огороде.
Самая старая галка достала из кармана — а карман у нее был под крылом — бумагу и прочла свое мнение, изложенное на этой бумаге: «Мне совершенно ясно, что в огороде стоит живой человек, и на это я имею семь доказательств».
— Постойте, — сказала сорока, — мне надо это записать, а то мы все перезабудем.
— «Прежде всего, — продолжала читать галка: — человек в огороде стоит на двух ногах. Это ясное доказательство, что он живой. Во-вторых, у него надета шляпа, следовательно, у него есть голова. В-третьих, на нем пальто с карманами. В-четвертых, он машет руками. В-пятых, он прикасается к какой-то вещи в роде бумажного змея, на котором болтаются бумажки. В-шестых, он живой, потому что стоит именно в таком месте огорода, где хорошая еда. В-седьмых!..»
— Все это вздор! — грубо вскричала одна из галок со шляпою набекрень: она не имела терпения дослушать до конца дурацкие доказательства. — Этот человек в огороде — не живой!
— Почем же вы знаете?
Грубая галка с презрительным выражением повернула свой нос и крикнула:
— Потому что… потому что… он без, сапог.
— И мы тоже без сапог, однако же мы живы, — смеясь, заметила молодая галка в круглой шляпе.
— Но ведь у него палки вместо ног, — продолжала грубая галка, — только дура может предполагать, что он живой.
— Вовсе нет, — возразила сорока, — я видела, как по дороге шел один раз человек и у него была палка вместо ноги.
— Но ведь я была там в то время, когда его ставили! — вскричала галка, — они в землю воткнули две палки и надели на них панталоны и пальто, а потом шляпу. Рукава у него болтаются от ветра и я уверена, что в них нет рук.
— О!.. о! — закричали птицы, — что это за штуки! Какая подлость! Какой обман!
Черная галка не говорила ни слова. Это была мрачная птица и решительная особа. Она сидела несколько в стороне, но тут подпрыгнула к другим и замогильным голосом проговорила:
— Отправимтесь завтра в огород в половине четвертого и опрокинемте это пугало, если это не живой человек.
— Опрокинимте! Опрокинемте! — подхватили присутствующие.
Сорока поскакала за червями, а остальные принялись петь:
Они пели до того, что все охрипли. Сорока же вернулась со слезами на глазах. Черви, приготовленные для угощения, все расползлись.
Но гости, чувствовавшие сильный голод, из вежливости заявили, что они не хотят есть и разошлись по домам.
Если бы они не кричали об этом так громко, то, конечно, кот Васька ничего и не знал бы, но Васька целый вечер слушал, как они, прилетевши домой, рассказывали всем, что завтра в половине четвертого они полетят клевать и опрокидывать страшного человека, который столько недель уже пугал их.
Узнав это, кот Васька пошел домой, взобрался на мягкий диван и чуть не целый час точил свои когти, впуская их в обивку и потом вытаскивая оттуда. Васька был чудный громадный черный кот.
Васька сделал совершенно ту же ошибку, какую сделали и галки. Он никак не мог утерпеть, чтобы не разболтать о предприятии, имевшемся у него в виду. Всю ночь он бегал по заборам и крышам и рассказывал кошкам, что будет завтра. Когда взошла луна, они стали так громко распевать свои арии, что перебудили всех обитателей квартала. Многие отворили окна и кричали: «Брысь! Брысь»! Но ничто не помогало, и пение громко разносилось в ночной тиши.
