Страшный суд начался полностью

С точки зрения точной науки изучение богословия абсолютно бесполезно. Дело в том, что богословие кишмя кишит всевозможными противоречиями, и в нем многое зависит от вероучительных или просто вкусовых установок той или иной школы. То же самое можно сказать и о ФИЛОСОФИИ ПАЛЕОКОНТАКТА. Однако в последней присутствует четкая линия, позволяющая объяснить непонятное и сделать широкий шаг навстречу здравому смыслу. В самом деле, ФИЛОСОФИЯ ПАЛЕОКОНТАКТА позволяет найти смысл в, казалось бы, совершенно бессмысленных вещах. Прилежные оккультисты могут теперь спокойно погасить свои лампы и предложить братьям из тайных обществ снять свои магические облачения. Пресловутые святыни и предметы веры, пользовавшиеся неизменным спросом на рынке на протяжении многих тысячелетий, сделались тяжким бременем для современного человека. Благодаря современному уровню знаний мы можем предложить достоверную и доступную трактовку событий далекого прошлого. И это — не просто игра случая или счастливое совпадение; нет, это заложено в самой природе вещей. Яблоки падают с ветки только тогда, когда они окончательно созрели. Поэтому мой прадед и помыслить не мог о гипотезе, которую я сегодня отстаиваю. Он и понятия не имел ни о космических полетах, ни о генах и манипуляциях с ними, а ангелы для него были, вне всякого сомнения, посланниками Божьими. Голограмму он счел бы за некое призрачное видение, а телевизор — за говорящее стекло. Хвала тебе, камень святого Берлица. Завеса, окутывавшая прошлое, приподнялась не потому, что просто подошло к концу очередное тысячелетие, а потому, что развитие науки и техники позволило распахнуть створки врат, ведущих в минувшее. И чтобы люди будущего где-нибудь в 2100 г. могли обсуждать возможность массовых полетов в космос, изобрести сверхмощные компьютеры и по- настоящему расшифровать генетический код человека, мы должны уже сегодня поставить вопросы, на которые им предстоит искать ответ. Допустим, мой прадед двести лет назад сделал поистине эпохальную находку. В некой потайной пещере он обнаружил таблички, испещренные загадочными письменами, которые ученым удалось-таки расшифровать. Предположим, в них говорилось, что население Земли с откровенной неприязнью относилось к путешественникам и встречало их крайне негостеприимно. Как же должен был поступить с этими табличками мой прадед и, главное, ученые мужи, жившие двести лет тому назад? Им не оставалось бы ничего иного, как восхищаться поразительной фантазией неведомого автора да порассуждать об аллегориях (= иносказательных уподоблениях). Но главный их вывод звучал бы примерно так: относись с дружелюбием к пришельцам, даже если не знаешь, откуда они пришли к тебе. Ученые двухсотлетней давности незамедлительно объявили бы эти таблички с текстом древним эпосом, поскольку другая, более конкретная мысль, попросту не могла бы прийти им в голову. А уж возможность в недалеком будущем полетов человека в космос они не стали бы и обсуждать. Каких-нибудь двести лет назад никакой здравомыслящий человек не стал бы всерьез обсуждать подобные темы.

Речь идет не об ограниченности инакомыслящих, хотя люди этого сорта предпочитают жить замкнуто, уединившись в своей собственной башне из слоновой кости. Речь идет о современном освещении извечных вопросов, всегда не дававших покоя человечеству. К тому же тем, кто задает подобные вопросы, сегодня живется несравненно легче, чем во времена их предков. В самом деле, ведь сегодня нет ни грозных папских булл об отлучении от церкви, ни охоты за ведьмами, и современные средства массовой коммуникации позволяют быстро и легко распространять невероятное многообразие самых смелых теорий. Я даже отчасти понимаю отставных ветеранов науки, которые с непреодолимым упорством пытаются возвести преграды на пути новых духовных течений. Им остается лишь высказывать негодование по поводу очередной новой теории, но они, к счастью, не располагают возможностями насмерть заблокировать пути познания будущего. И то, что в одной стране запрещено по соображениям религиозной или идеологической цензуры, преспокойно процветает и развивается в другой.

Критики всех мастей не раз задавали мне вопрос: а что же, ради всего святого, заставляет меня быть настолько уверенным в том, что я двигаюсь в правильном направлении? В конце концов мои интеллектуальные построения могут показаться идеей фикс, ибо у них пока что нет никаких доказательств. К тому же я действую очень и очень избирательно, выбирая из преданий только те фрагменты, которые говорят в пользу моей теории, а прочие попросту опускаю.

Ради чего, собственно, я обременяю себя штудированием груд книг для пущей полноты материала? Ведь любая книга, которую я читаю, — это прежде всего выборка мнений, которые отстаивает ее автор. Утверждение, будто к научной литературе это не относится, — не более чем миф, в который верят разве что наивные студенты.