Страшный суд начался полностью

Так как же, принимая во внимание всю эту богословскую неразбериху, мне быть с моими изысканиями в области датировки некоторых пророческих изречений? И, что самое важное, как отразились те или иные темы у других пророков? Так, восприятие пророка Иезекииля, одного из столпов ФИЛОСОФИИ ПАЛЕОКОНТАКТА, на протяжении XX в. претерпело ряд существенных переоценок. В одной из работ, опубликованной в 1981 г., перечислено ни много ни мало двести семьдесят статей и исследований, посвященных пророку. Итак, получается, что только в нашем веке двести семьдесят два ученых мужа посвятили годы и годы своей жизни изучению книги Иезекииля. В ходе этих исследований образ и восприятие пророка многократно менялись. Первоначально для него не существовало эффектного определения, затем появились такие термины, как «визионер», затем — «мечтатель» и «фантаст», и наконец в одной из недавних публикаций пророка окрестили «каталептиком» (каталепсия — это особая форма шизофрении, сопровождающаяся судорогами). Разумеется, тексты Иезекииля удостаивались внимания и со стороны богословов. Специалисты по семантике со всей определенностью заявили, что стиль и выбор слов свидетельствуют о том, что у книги было как минимум несколько авторов. Некоторые провозгласили бедного пророка «Псевдо-Иезекиилем», книга которого была скомпилирована около 200 г. до н. э. на основании нескольких более ранних текстов.

Любопытно, что профессор богословия Рудольф Сменд еще сто лет назад писал:

«Вряд ли можно оспаривать тот факт, что повествование в книге основано на некоем реально пережитом видении и что видение это ни в коей мере не являлось чисто литературным приемом».

А что же сегодня? Сегодня большинство богословов сходятся во мнении, что книга Иезекииля представляет собой плод усилий многих редакторов плюс тексты самого пророка, перемежающиеся позднейшими вставками и интерполяциями.

Кто посмеет всерьез бросить мне упрек в том, что я извлекаю из этого салата самые свежие листочки? К тому же в салате содержатся куда более резкие ингредиенты, из-за которых вкус листиков становится практически неощутимым. Так, например, в священных книгах встречаются имена и даты, которые столь же плохо согласуются друг с другом, как салат с мелко нарезанными подошвами. В книге Бытия (Быт. 15, 13–14 и 16) читаем:

«И сказал Господь Авраму: знай, что потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать четыреста лет… А ты отойдешь к отцам твоим в мире, и будешь погребен в старости доброй. В четвертом роде возвратятся, ибо мера беззаконий Аморреев доселе еще не наполнилась».

Британский археолог Кэтлин М. Кеньон в этой связи пишет:

«Хронология здесь явно противоречит самой себе. Названный в тексте временной промежуток в четыреста лет и утверждение о том, что вернуться суждено представителям четвертого рода (поколения) после прихода в Египет — это два утверждения, до такой степени взаимоисключающих и не согласующихся друг с другом, что их следует рассматривать как абсолютно неисторические».

Впрочем, богословские взгляды и оценки не являются чем-то незыблемым; они тоже меняются от профессора к профессору и от века к веку. Что же тогда остается? Да те же самые загадочные свидетельства. Точнее — определенного рода истории, в которых автор описывает события от первого лица и повествует о переживаниях, свидетельства о которых он начинает с местоимения «я». Как и в легендах, и преданиях, гласное содержательное ядро в религиозных текстах обычно сохраняется неизменным. Это — некая тайна, на которую позднейшие редакторы почти никогда не отваживались поднять руку. Чем же это можно объяснить? Во-первых, тем, что они сами не понимали смысла таких «темных мест». Слова пророка всегда были окружены ореолом некой тайны. Поэтому их следовало передать будущим поколениям без всяких изменений и поправок. Во-вторых, тем, что позднейшие редакторы обычно не дерзали приписывать почитаемым древним пророкам свои собственные мысли. А ведь, используя форму первого лица «я», им волей-неволей пришлось бы лгать. Поэтому я убежден, что формулы типа «и видел я… и слышал я… и сказал мне Господь…» восходят к незапамятной древности и представляют собой свидетельства очевидцев. Позднейшие редакторы, выступавшие в роли корректоров и интерполяторов, стремились прояснить текст и сделать его более понятным. А поскольку они сами не понимали того, что хотели объяснить, сегодня в текстах царит настоящий хаос. О, если бы они просто переписывали древние тексты, не внося в них никаких поправок и изменений![39] Но такая задача мыслящему человеку не по плечу. Она не по силам даже людям нашего времени. Дело в том, что уже существуют версии Нового Завета в форме комиксов и других, еще более курьезных вариантов. Стремление приблизить Священное Писание к «духу времени» или сделать его более доступным для молодежи вполне понятно, однако, как говорил Махатма Ганди (1869–1948)[40], «Нечистыми средствами можно достичь лишь нечистых результатов».