Израиль именуется — святая страна. Но со времен Пушкина существовала для культурной России духовная Палестина. Это Франция, точнее Париж. “О, Париж!”, как поет итальянский еврей из Тосканы, известный под именем Ив Монтан. Поет о своей любви к Парижу. Я тоже одно время любил Париж. Я вообще человек влюбчивый, быстро увлекающийся. Оттого так много совершил в жизни ошибок. Но мое желание переехать на жительство в Париж — это та ошибка, которую я не совершил. Нынешние события в Париже и во Франции меня в этом окончательно убедили. Дело не только в том, что моя влюбленность в Париж была односторонней. Мне кажется, что Париж меня не слишком любил. Город ведь тоже может любить человека или не любить. Может ведь и обманывать, как кокотка. В этом, по моему, Париж мастак. Тут нет ему равных. Я о Париже хотел бы, вопреки правилам грамматики, даже говорить в женском роде. Другой русский еврей Илья Эренбург с Парижем ссорился. Он написал роман “Падение Парижа” художественно весьма бледный и худосочный. За это бледное сочинение Эренбурга во Франции, кажется, объявили персоной non grata — нежелательной персоной. Потом он начал восхвалять де Голля, как героя французского сопротивления, чуть ли не второго после Орлеанской девы. Его простили. Париж опять принял его в свои объятия, тем более, что Эренбург дружил с Мальро, деголлевским министром культуры, и прочими интеллектуалами. Эренбург был не просто франкофил, он был, пожалуй, франкоман и парижеман. Мне же во все мои 20 посещений Парижа было в нем неуютно. Даже в начальный период своей влюбленности я чувствовал, что это город жестокий и лживый, хотя и умеющий очаровать своей красотой. Да, у него было чем очаровывать. Итальянский бульвар с красавцем Домом Лионского кредита, которым я любовался и возле которого почему-то всегда можно было видеть спящих клошаров. Париж романтически слезливо любит своих клошаров, точнее любил их прежде, в стиле Гюго. Не знаю, любит ли Париж клошаров действительно? Я в этом сомневаюсь. Уж кто-кто, а клошары, я думаю, чувствуют лживую жестокость этого города, хитрого как кокотка и недоверчивого как консьержка, а ведь они, клошары, в большинстве своем свободно говорят по-французски. Мне кажется, если бы я так же свободно говорил по -французски как клошар, все равно чувствовал бы себя в этом городе наподобие клошара неуютно. Хоть в наиболее известных издательствах “Галлимар”[26] и прочих было опубликовано 8 моих книг, и о каждой книге были весьма распространенные лестные отзывы известных газет: “Ле Монд”, “Фигаро”, “Либерасьон”, даже “Юманите”, “Нувель обсерватер”[27]. По моему роману “Искупление” сделали 2 инсценировки: в небольшом театре на Пляс Пигаль, в театре “Луи Баро” на Елисейских полях. Этими инсценировками я очарован не был, но тем не менее. В романе “Искупление” речь идет об убийстве во времена немецкой оккупации соседями по дому, кстати, восточного происхождения — ассирийскими чистильщиками сапог, ненавидимого ими всеми еврейского доктора. Разбили камнем голову и закопали возле дворового туалета. В то время, когда шла моя инсценировка, во Франции был очередной приступ антисемитизма. Не такой как ныне, более мелкий — кладбищенский, с разрушением еврейских могил и вытаскиванием еврейских трупов. С надругательством над ними в духе французского экспрессионизма, с засаживанием трупу в задний проход черенка лопаты и прочими экзистенционистскими играми, представляющими из себя смесь некрофилии с некрофобией с этаким некрофильским садизмом. Напиши об этом какой-нибудь французский паскудник роман, может, получил бы премию Гонкура или еще какую-нибудь. Сексуальные юдофобы, а юдофобия вообще связана с половыми органами, захотели насладиться этим натурально. Так вот, посчитав, что “Искупление” натурально, поставили его на малой сцене театра “Точка” на Елисейских полях и приводили даже в назидание французских школьников. Было это, если я не ошибаюсь, в 1988 году. В те же годы, на исходе Шестой республики, президент Франции Миттеран меня даже в Елисейский дворец пригласил вместе с 50 европейскими писателями. А также анархисты пригласили на Монмартр выступать по их радио. Я выступал по еврейскому французскому радио и по французскому телевидению вместе с известными французскими деятелями культуры. Но говорят, приглашение на радио анархистов еще более престижно, чем приглашение в Елисейский дворец. Анархистам понравился мой роман “Место”. В советском справочнике анархизм определяется как враждебное марксизму мелкобуржуазное течение, отрицающее и обличающее всякую государственную власть, в том числе и диктатуру пролетариата. Я думаю, что по сути анархизм это правые. Всякая власть порочна. Беда, однако, в пороках человеческой натуры. Поэтому так важно, чтобы порочная по своей сути государственная власть находилась в руках человека, я не скажу, кристально честного, высокоморального, это уж слишком много требовать, но по крайней мере достаточно разумного и образованного. Мосье Франсуа Миттеран, при всех своих недостатках, был таковым. Он понимал значение культуры для политики, для жизни страны. И в тоже время он был, конечно, француз во всех аспектах этого слова. На встречу в Елисейском дворце Миттеран опоздал часа на полтора. Все стояли и ждали, утоляя голод шампанским и орешками. Мне сказали, что так положено. Во Франции большой начальник должен опаздывать. На обед он не остался. На прощанье среди прочих он пожал мне руку и сказал: “Оревуар”, то есть “До встречи”. Выглядел он, краше в гроб кладут. И, действительно, скоро он оказался в гробу, и опять вернулась Пятая республика де Голля или Седьмая республика неоголлиста Ширака. Я лично думаю, что те худшие представления анархистов о государственной власти сбылись, подтверждение чему — нынешние французские события, приобретшие форму не мелкого кладбищенского антисемитизма, а самой обычной “Хрустальной ночи”. Не знаю, сколько синагог, может, сто и одну, может, и более, сожгли в “Хрустальную ночь” в Германии в 1938 году, но, по моему, во Франции 2000 года эта цифра где-то близка. Дело, однако, не только в цифрах, дело в реакции большинства на совершаемые преступления. Она же близка к реакции 1938 года, а то и хуже. На вопрос газеты “Либерасьон” 31 процент опрошенных французов обвиняют во всех грехах, в том числе и в происходящем, евреев. Лишь 15 процентов французов поддерживают евреев. А где же остальные 54 процента? А остальные 54 процента просто едят луковый суп. Привет вам от ваших бабушек и дедушек, медам и месье! Только те коллаборировали, т.е. сотрудничали с национал-социалистическими бандитами, а эти коллаборируют, т.е. сотрудничают с национал-исламистскими бандитами. По французски слово “предать”, “предатель” — “traitre”, предательство — “trahison”. Все эти ясные понятия, оказалось, можно подменить расплывчатым словом “коллаборе” — сотрудничать, “коллаборатор” — сотрудник, “коллаборасион” — сотрудничество. Вместо “предатель” — сотрудник, вместо “предательство” — сотрудничество. С кем сотрудничество? По какому поводу сотрудничество? В международных словарях этому французскому подменному слову дано недвусмысленное определение: “коллаборационист” (фр. — коллаборасьон) — изменник, сотрудничавший с фашистскими захватчиками в странах, оккупированных ими во второй мировой войне. Подменными, точнее подложны ми, оказались не только слова, но и суть ныне происходящего во Франции и на Ближнем Востоке, где тоже происходит подмена, тот же подлог, судя по выразителям французского общества — французскому правительству во главе с голлистом Шираком, и по французской прессе во главе с “Ле Монд”, “Фигаро”, “Либерасьон”. Впрочем, началось это не теперь, длится долгими годами и не только во Франции, но во всей демократической Европе, моральный уровень которой, на мой взгляд, не превышает морального уровня 30-ых годов. Франция в этой подмене и подлоге — передовая страна силу определенных обстоятельств. Мне довелось наблюдать проводимые на французском телевидении, с позволения сказать, дискуссии по ближневосточному вопросу. Занятие, надо сказать, не слишком приятное, однако необходимое по долгу службы, по профессии ассенизатора и водовоза. Это аставляет иной раз и не в таком копаться. Тем более, в немецком телевидении в начале 80-ых годов часто устраивали диспуты по особо любимой теме Ближнего Востока. Оно и понятно. “Израильская агрессия” была тем самым “аргументом”, которым можно было заслониться, хотя бы в какой-то степени, от 12 миллионов глаз, глядящих из пустых глазниц. И всегда в таких “дискуссиях”, помимо немцев и арабов, принимал участие какой-либо француз. Не датчанин, не японец, е португалец, а француз. Почему именно француз? Может з-за исторического рукопожатия де Голля и Аденауэра? Хотя и до мирного исторического, рукопожатия, еще в военное время, во Франции между немцами и французами в значительной своей части установилась атмосфера сотрудничества — “коллаборасион”. Также и на этих дискуссиях по Ближнему Востоку между французом, немцами и арабами устанавливалась атмосфера “коллаборасион”. Обычно для “объективности” на такие дискуссии приглашали какого-либо прогрессивного еврея, левого израильского пацифиста, наподобие г-на эрудита, и все вместе начинали этого пацифиста гонять как зайца, то есть коллаборировать-сотрудничать. Немцы, араб, француз. И “агрессор”, и “разбойник”, и “оккупант”, и “угроза международному сотрудничеству” и прочие плохие слова. Притом француз проявлял особое рвение, превосходящее даже арабское. Хочет казаться святее Магомета. “Прогрессивный еврей” и так и эдак, и вину признает, и сам осуждает. Нет, гоняют. Особенно француз старается. Помню одного. Физиономия вольтеровская, сатирическая. Вольтер, кстати, тоже евреев “осуждал”, т.е. не любил. Так и этот француз-вольтерьянец осуждает, то есть не любит, а сам глазами блестит, с иными участниками коллаборации пересматривается, точно еврейский анекдот рассказывает. Но при том предварительно объявил, что был участником Сопротивления. Не он один. Другие французы, приглашенные в подобные политические ближневосточные дискуссии, тоже объявляли, что сопротивлялись. Мне кажется, что такое количество французских сопротивленцев даже обычной статистике не соответствует. Как же сопротивлялись французы? Не будем копаться в документах, тем более, многие из них сфальсифицированы. Как сказал Черчилль: “Я верю только той статистике, которую сам сфальсифицировал.” Заглянем в обычные газетные архивы. Газеты тех лет сфальсифицировать рудней. Конечно, были и сопротивляющиеся. Была, например, эскадрилья “Нормандия — Неман”, французские летчики, которые недаром ушли из армии де Голля. Они хотели сопротивляться, воевать по-настоящему. Но это была одна эскадрилья, да и то начавшая сопротивляться в 1944 году. Основная масса французов сопротивлялась по месту жительства. И надо сказать, французское недовольство было. Еще бы! Каждый солдат немецкой армии получал в день 6 яиц и 250 грамм масла. Французу выдавали на неделю 72 грамма мяса без костей или 90 грамм мяса с костями. Один сопротивляющийся журналист писал в зарубежной французской прессе сопротивления: “Вся Франция наблюдает как “Боши” (так называли немцев-оккупантов) бросились в кондитерские. Каждый брал пирог, рассчитанный на 8 человек, и проглатывал его тут же на месте. Много молчаливых тяжелых взглядов наблюдало, как немцы потребляли французский коньяк.” Дело происходило в июне-июле 1941 года. Девятый вал гитлеризма, его высокий триумфальный подъем по трупам Красной армии (4 миллиона убитых за 3 месяца) среди пожарищ и виселиц, на которых множество удавленных с надписью “Jude”, с желтыми звездами. Немцы тогда особенно любили для удовольствия вешать. Газовыми камерами они начали вплотную заниматься потом, второпях, предчувствуя свое поражение. Но тогда двигались, казалось, неудержимо. Любимец Гитлера, талантливый военный преступник фельдмаршал Манштейн, покоритель Парижа, предлагал взять Москву по-парижски, т. е. новаторски: быстрая атака танковыми клиньями без прикрытия с флангов, оставив Украину и прочие места на закуску. Гитлер не послушался совета своего любимца Манштейна и других генералов оставить Украину на закуску в очень большой степени потому, что это давало возможность сотням тысяч украинских евреев выехать. А Гитлер хотел их взять в котел, т.е. в кольцо. Потому он повернул свои войска с московского направления на Киев и Харьков. 17-го сентября был взят Киев. 29-го сентября начался Бабий Яр. Только 22-го октября был взят Харьков. К тому времени наступила распутица. Немецкие войска, начавшие запоздалое наступление на Москву, сели в грязь. Потом подоспели морозы. Гитлеровский “блицкриг” провалился, будучи, в значительной степени, остановленным еврейскими стариками, женщинами и детьми, вопреки своему желанию принявшими гитлеровский удар на себя. Тому способствовали, конечно, и иные обстоятельства, но это было очень важным. Можно ли такое сказать о французских сопротивлявшихся? Разумеется, особым тактом немецкие победители и в Париже не отличались. Известно мнение одного из гитлеровских “бонз”: “Париж съедает в день, что Германия ест неделю. Француз потребляет 3700 калорий. Мы доведем его до 1100 калорий”. Французская газета “Пти Паризьен” сообщает эпизод, как один немецкий покупатель, повздорив с продавцом-французом, сказал: ”Вы разбиты и должны ползать на животе”. Неудивительно, что появились “сопротивляющиеся” французы. Французская газета “Пти Паризьен”, сообщает о некоторых служащих французских трамваев, часто вызывающе невежливо обращающихся с немцами. Находились официанты в ресторанах, которые обслуживали немцев медленнее, чем французов. Более того — на стенах домов писали латинское “V”, и было объявлено о привлечении к ответственности домовладельцев, которые не стерли “V” или которые не помешали его написать. Национальная скупость французов, известная из книг классиков французской литературы, заставляла их есть хоть скупо, но изыскано. Думаю, да же голодный паек — 72 грамма мяса без костей или 90 грамм мяса с костями — ели на тарелочках с вилочками и ножичками. Изголодавшийся немец, особенно изголодавшийся солдат, жрет откровенно. Недаром в оккупированном Париже это вызывало недовольство и сопротивление, демонстрируемое, главным образом, невежливостью в трамвае. Поэтому подавлять такое французское сопротивление можно было, не употребляя оружия. ”Немцы отложили в сторону пулеметы, автоматические ружья, винтовки, револьверы, гранаты. Теперь вошло в ход новое оружие — чемоданы”, — такое высказывание сопротивляющихся французских газет и свободного французского радио доходило для французских сердец лучше чем известия о неких немецких экзекуциях на далекой Украине. Известия о расстрелах в Киеве и повешенных в Харькове волновали меньше, чем паритет валют, установленный оккупантами. Расстрелы и виселицы — это, может быть, пропаганда, а 20 франков за марку — истинная реальность. “Это может сойти за веселый марсельский анекдот”, — говорили французы, — “Ведь марка стоила до войны 6 франков, а война отнюдь не повысила паритет немецких денег”. В портовом Марселе, как и в портовой Одессе, любят веселые анекдоты. Ну кому тогда было дело до массовых расстрелов в Одессе, если здесь, в Марселе, Париже и прочих французских населенных пунктах, Мюллеры в зеленых шляпах, с чемоданами в руках, опустошали магазины. “Время магазинов. Парижане долго будут помнить, как выглядела в те дни галерея Лафайетт и Лувр — все эти магазины, торгующие на правой стороне Елисейских полей, когда поднимаешься к Триумфальной арке. Тысячи Мюллеров ходят группами по двое, по трое. Штатские и военные, они вполголоса дают друг другу советы. На базе своих 20 франков за марку они опустошают содержимое громадных универмагов. ”Бомарше”, ”Самаритэн” — всюду чисто. Можно не утруждать себя поисками рыбы в рыбных магазинах, требухи в мясных. Французы блуждают между лавками — ни сыра, ни провансальского масла”. Так страдали французы от своих Мюллеров, в то время как в Киеве другие Мюллеры гнали в Бабий Яр женщин, стариков и детей. В Харькове вешали на балконах комиссаров. Смоленск выжжен, Новгород разрушен. В Аушвице продували первые пробные газовые бани.
