Страсти по Чернобылю полностью

Среди атомщиков России, а теперь, пожалуй, и мира, Владимир Григорьевич Асмолов пользуется славой ученого, который «любит взрывать реакторы». Такое определение дал один из друзей ученого, и, как это случается в науке, шутка постепенно подзабылась, а образ остался. И теперь, когда возникает какая-нибудь «нештатная ситуация» (слово «авария» атомщики после Чернобыля невзлюбили!), то сразу же следует обращение к Асмолову как самому авторитетному специалисту по подобным ситуациям.

В. Г. Асмолов – директор Центра по научному развитию, он координирует работы по безопасности ядерной энергетики. Раньше – Курчатовского научного центра, а теперь уже и в качестве научного руководителя концерна «Росэнергоатом». Концентрация всех проблем безопасности атомной энергетики в одних руках – это не только потребность времени, но и одновременно возможности вполне конкретного человека? Не будь Асмолова, подобное осуществить в России было бы затруднительно.

Естественно, наша беседа с Владимиром Григорьевичем в первую очередь касалась проблем безопасности, но не только их – ведь мы знакомы с Асмоловым многие годы, а сблизились после аварии на Чернобыльской АЭС, когда нам довелось поработать вместе.

Разговор с ученым я начал так:

– Если бы сейчас передо мной сидел Ньютон, я спросил бы его: «Какой у вас самый счастливый день?», и, возможно, он ответил бы, что тот, когда он сидел под деревом и яблоко стукнуло ему по лбу… Наверное, на такой же вопрос Эйнштейн сказал бы о скорости света… А как бы ответили вы?

– Касаться мифов и легенд не будем. Скажу о вполне реальных днях, которые я считаю «счастливыми» и главными.

– Их было много?

– По крайней мере несколько. И я их прекрасно помню!

– В таком случае, последуем рекомендации классика, который воскликнул: «Так начнем же!». Какой день вспоминается сразу?

– Это дни, когда я достигал цели, к которой стремился всю жизнь.

– Звучит необычно…

– Первое событие – это середина 70-х. Я – экспериментатор на огромном стенде. Мне доверили руководство сменой. Мы работали по «кризисам теплообмена», и надо было определить тот самый предел для активной зоны, за которым начинаются кризисные явления.

– Аварийная ситуация на реакторе?

– Да, всего лишь доли секунды, и активная зона выходит из-под контроля. Таким образом, надо было определить границу, до которой реактор работает нормально. И вот мне доверили эксперимент. За смену удалось снять 80 «кризисных» точек, причем аварийная защита не срабатывала, а сборка не сгорала.

– Эксперимент, как говорится, «на грани фола»?

– Сидя за пультом этого гигантского стенда, я чувствовал себя пианистом, который играет какую-то возвышенную и прекрасную мелодию.

– Очевидно, не зря науку сравнивают с искусством…

– Для экспериментатора-физика такое сравнение не кажется чем-то надуманным. По крайней мере, тогда впервые я ощущал свое могущество. Я имею в виду и науку, и человека в ней.

– А другой случай?

– Он связан с моим первым приездом в Чернобыль. Это было уникальное событие. Я прилетел на вертолете, приземлились мы недалеко от станции. Я вышел из вертолета и сразу же ощутил воздух… Он был «живой»! Потом я уже привык ко всему и не замечал ни воздуха, ни всего остального – все поглощала работа. Но в первый день ощущение было странное, я почувствовал себя героем «Марсианских хроник» Бредбери. По крайней мере, чувство было странное, необычное. Я понял, что все вокруг натворили мы, что это рукотворная трагедия. Ощущение и осознание суперответственности за все, что делаешь, пришло именно в Чернобыле. И пришло оно уже не к совсем молодому человеку, у которого в прошлом пережито многое. В общем, в первый чернобыльский день я понял, что придется пересмотреть многое в своей жизни. Так и случилось.

– Когда вы впервые оказались в Чернобыле?