Он разговаривал с ними, не вставая, лишь развернулся. На кого-то похож, что ли… Или просто – типичный симпатичный латыш – с мягкими неопределенными чертами лица, все милое, не большое, не маленькое, светлые глаза, светлые, слегка волнистые волосы.
– Пятнадцать.
– Скоро будет шестнадцать, – уточнил мужчина.
– Нет, еще не скоро.
– Что у тебя внизу, в малой октаве? Фа?
– Ми-бемоль.
– А наверху? До третьей поешь?
– Ми-бемоль, если очень постараться, достаю на распевке, – засмеялась Элька. – Я не оригинальна.
– Еще как оригинальна, – покачал головой мужчина. – Я – Эдмундас.
– Я – Эля. – Элька протянула ему руку. – Эля Теплакова, очень приятно. А это…
Эдмундас, не дослушав, пожал ей руку и подмигнул Мите:
– Привет! Почему играете на улице? Деньги нужны?
Ребята переглянулись и пожали плечами.
– Мы приехали на фестиваль, завтра как раз конкурсный день, а сегодня решили… вот… – уклончиво объяснила Эля.
– Ясно, – улыбнулся Эдмундас. – А фестиваль как называется?
– Балтийская Рапсодия, в Юрмале.
– Значит, рапсодия… – протянул мужчина. – А петь что будешь?
Он разговаривал с Элей, как будто Мити рядом не было. Мите это не очень понравилось. Почему? Почему так? Потому что она – красивая, и теперь любой мужчина считает, если он взрослый и сидит, развалясь, пьет одну чашку кофе за другой в дорогом ресторанчике в центре Риги, где чашка кофе стоит столько же, столько их семья тратит на питание за три дня, а иногда и за неделю, то он может вот так, запросто, начать разговаривать с его девушкой, потому что он, Митя, – никто и ничто?
То есть Эля не его девушка, она его партнерша, но все равно этот наглый дядька не может… И еще – почему он говорит с ней, как будто только она одна поет? Митя ведь играет, и именно Митя, а не Эля будет звездой мировой классической музыки, именно Митя будет выступать на лучших сценах мира, в Ригу он, может быть, и не приедет! Что ему какая-то Рига! В Вену бы успеть, в Лондон, в Милан, в Карнеги-холл… Почему тогда… Тупик. Логический тупик. Как обычно. Головой об каменную стенку, голова начинает болеть, мысли путаются, ответа нет.
Митя открыл чехол от виолончели, аккуратно протер инструмент тряпочками – одной, другой, у него специальные тряпочки, третья – для смычка, сложил виолончель и смычок, спокойно – совершенно спокойно! – закрыл чехол, кивнул Эле и небрежной походкой пошел по переулку. Хочет, пусть бежит, догоняет. Они ведь вдвоем сюда приехали. Значит, она должна его догнать.
Эля посмотрела, как Митя ушел.
– Далеко он пошел? – улыбаясь, спросил Эдмундас.
– Не знаю, – пожала плечами Эля. – Обиделся. Он много музыкой занимается, я – гораздо меньше. Он собирается в консерваторию, я – нет.
– А может, попробовать наоборот? – спросил латыш. – У тебя прекрасный тембр, ты знаешь об этом? Необычный. Узнаваем будет с первой ноты. Это большая редкость. Работать надо над голосом, если собираешься петь в опере. А если петь эстраду, блюзы, джаз, то это ты можешь делать уже завтра. Или даже сегодня. Кроме классики и культурного фолка что-то поешь?
– Я все пою, – засмеялась Эля. – У меня отец был солистом оперы, больше в театре не работает. Но дома поет вообще всё, и я с детства пою, как придется. Ну и еще музыкалку окончила.
– Я слышу, что у тебя природа прекрасная и неиспорченная. И такое интересное сочетание народной постановки голоса и классической. Адская смесь, – подмигнул Эдмундас, – но чертовски привлекательная!
Эля слушала мужчину и смотрела, как Митя дошел до конца переулка, чуть приостановился, ожидая, видимо, что она его догонит, постоял, не оборачиваясь, достал телефон, потыкал в нем, то ли писал что-то, то ли делал вид, потом встряхнул волосами и решительно свернул в другой переулок. Молодец, бежать так бежать. Главное, чтобы не заблудился. Она-то заблудится точно, если пойдет его искать, у нее – географический кретинизм, так родители всегда говорят, наверно, знают, что говорят.
– Вы тоже поете? – спросила Эля. – Разбираетесь так хорошо во всем.
– Отчасти, – уклончиво ответил Эдмундас. – Больше слушаю, как поют другие. А можешь самые верха свои показать, на piano, как? Умеешь не криком брать? Нежно?
– Попробую…
Эля спела самые верхние ноты. Латыш внимательно ее слушал.
– Молодец, я так и думал. А занимаешься сейчас с кем-то?
– Да, у меня преподавательница в музыкалке, но… – Эля замялась.
– Но – что?
– Но у нас с ней часто бывают конфликты.
– Почему?
– Я пою народные песни… Это другая манера, мешает…
– А зачем поешь? – засмеялся Эдмундас.
– Пою, потому что поется. Жизнь одна. Я же ничего плохого не делаю. Люблю эти песни и пою. Редкие всякие знаю.
– Споешь?
– Прямо здесь? – удивилась Эля.
– Так ты же пришла сюда, чтобы петь, разве нет?
Эля растерялась.
– Я с Митей пришла… Мы дуэтом вообще-то выступаем…
– Первый раз играете вместе или второй, да? – уточнил Эдмундас.
Опытный человек, меломан, наверное, решила Элька. Или даже преподаватель музыки. Все понимает про голоса, сразу догадался, что они с Митей не сыграны и не умеют выступать на публике…
– А что пришли-то? – продолжал допытываться мужчина. – Правда, деньги нужны?
