Митя со вздохом убрал телефон. Нет, все как-то не так. Как будто он идет не по той улице. И ведь знает, что та где-то рядом, а найти ее не может. В чем тут дело? В Эле? Надо было сидеть дома, у себя в комнате, за стеной батя, шаг вправо, шаг влево – расстрел, сидеть и репетировать, репетировать, готовиться в консерваторию… Сначала Мерзляковка – училище при консерватории, потом консерватория, потом аспирантура, наверное, так отец говорил – нарабатывать репертуар, и чтобы степень профессора потом дали, чтобы самому преподавать в консерватории. И концерты, концерты, конкурсы, победы – все это его ждет, путь долгий, но Митя дойдет, у него хватит сил, с ним всегда рядом отец. А женщины и правда мешают, отец верно говорит. Зачем ему Эля – от нее только одни нервы и переживания, это отнимает его творческие силы…
Митя шел и шел, не понимая, куда он идет. Карты у него не было, но заблудиться тут невозможно, центр города небольшой, можно и спросить, где вокзал, хотя спрашивать, как будто он маленький потерявшийся мальчик, как-то неудобно…
Он свернул в следующий переулок. В конце его был открыт салон-мастерская, около него сидел мужчина и что-то делал руками. Нет, Мите это совсем неинтересно, никакие дешевые поделки ему не нужны. Митя прошел мимо, нарочно отвернувшись. Глаз его зацепился за что-то, он прошел и остановился. За что? Да ничего особенного. Руки мужчины были в глине, он быстро, ловко лепил что-то, молниеносно меняя линии, смахивая лишнее, подравнивая… Вот уже профиль, вот уже нос с легкой горбинкой, лохматые волосы… Это что такое?
Митя посмотрел в смеющиеся глаза скульптора.
– Это я? – спросил Митя, неуверенный, что тот его поймет.
– Да… – ответил ему скульптор и подмигнул. – Похожий?
– Похожий… – ответил ему в тон Митя.
Он не мог оторвать глаз даже не от своей головы, которую скульптор ловко вылепил, пока Митя задумчиво брел по переулку. Понятно же, это фокус, аттракцион, он балуется, делает такие штуки, поделки для туристов, вон двое немцев, рассматривавших какие-то блюдца, уже застыли с открытыми ртами, переговариваются, смотрят то на голову, то на Митю… Что за дешевый цирк… Нет, Митю это не волнует вовсе. Его волнует светлая прохладная масса глины, которая теплеет под руками, как живая, она поддается, она меняет форму по твоему желанию, она – твоя, она хочет, чтобы ты ее взял, размял, тут же изменил, вытащил из нее то, что там спрятано, что никому не видно, кроме тебя…
Митя не понял, как он очутился рядом со скульптором, присел, поставил рядом виолончель. Скульптор молча взглянул на Митю, на его руки, которые сами тянулись к глине. Нет, конечно, он не будет ничего делать. С чего бы это! Просто посидит, посмотрит, смотреть тут не на что, конечно…
– Можно? – спросил Митя. – Я попробую…
Скульптор словно и не удивился, улыбнулся ему, кивнул.
Это птица, это большая птица, которая хочет лететь, но не может больше. У нее не сломаны крылья, она видит, слышит, но она не может петь, не может лететь. Она летела-летела, врезалась на полном лету в дом, никогда здесь не было дома, и вдруг вырос, она же всегда здесь летала – свободно и легко, с поля пролетала на другое, над лесом. А теперь здесь вырос дом – красивый, с яркой, отражающей свет крышей. И она ударилась о стену дома, упала и больше никогда не полетит. Больше никогда не запоет. У нее еще открытые глаза, еще теплое тело. Но она больше не полетит.
– Зачем? – спросил скульптор Митю. – Почему так страшно?
Митя пожал плечами.
– Это здесь было. – Он показал на оставшийся кусок глины.
– Нет, – покачал головой скульптор. – Нет! Здесь была фигура маленького мальчика, у которого еще все впереди, ему пять лет, он умеет бегать, смеяться, не умеет еще драться, слышит красивые звуки, сам поет…
– Нет, – теперь уже Митя резко качнул головой. – Он не поет! Ему – не о чем петь!
– Плохо… Очень плохо… Ты сядь. Птица хорошая… Что ты делаешь? – ужаснулся скульптор, видя, как Митя изо всех сил сжал только что вылепленную фигуру. – Зачем?
– Птица плохая. Я – бездарен. Это все, – он показал рукой вокруг себя на фигурки, выставленные на стеллажах открытой мастерской, – никому не нужно.
Латыш внимательно смотрел на Митю.
– Я плохо понимаю по-русски, наверно, – сказал он. – И очень плохо говорю. Может быть, делаю плохие сувениры для людей, вот это все… Но послушай меня, это было очень хорошо, то, что ты сделал. Почему ты говоришь так? Почему ты… – Скульптор не мог найти слова, показал руками, как Митя уничтожил свою скульптуру. – Зачем?
Митя молча достал платок, быстро вытер руки, негромко проговорил: «Извините», – взял виолончель и ушел.
Эля, наблюдавшая издалека эту сцену, поспешила за ним. Проходя мимо лавочки скульптора, она, не удержавшись, купила двух милых котов, лежащих на боку, посветлее и потемнее, похожих, но не совсем одинаковых. Коты были такие толстые, что могли сойти за свинок. И если бы не лукавые глаза, можно было бы подумать, что они никогда не встают, так и переваливаются с боку на бок, уютно, привычно…
