– Да, у меня сердце! У меня сердце разрывается, ты мне его рвешь, топчешь ногами, ты делаешь мне больно! У меня инфаркт, а ты всё добиваешь своего старого больного отца и добиваешь!
– Батя, батя… – Митя, услышав страшное слово «инфаркт», снова разрыдался. – Нет, что ты говоришь! Ну, пожалуйста! Эля! – Прислонив телефон к боку, чтобы отец не услышал, он отчетливо, но негромко позвал девочку, которая отошла на приличное расстояние, но, услышав, что Митя как-то слишком возбужденно разговаривает с отцом, остановилась и прислонилась к закрытым чугунным воротам на въезде в старый двор.
Митя замахал ей рукой, не рискуя ничего говорить. Эля подошла к нему.
– Звони на «скорую»! Отцу плохо! – зашептал он ей.
В трубке, которую он по-прежнему крепко прижимал к боку, был слышен громкий голос отца.
– Да, батя…
– Ты… – услышав Митю, Филипп заговорил тише. – Ты где? Ты здесь? Последние слова хочу тебе сказать…
– Нет!!! Нет!!! Эля, что делать? Что ты стоишь! Звони, звони!
– Куда? – Элька испуганно смотрела на Митю, ничего не понимая.
– Надо отцу «скорую», у него инфаркт, да господи, что я здесь делаю! – Митя покрутил головой, подхватил виолончель, стоявшую у его ног, и бросился куда-то бежать.
– Ты куда? – Эля догнала его, попыталась остановить.
– На вокзал, в аэропорт, не знаю!
– Матери позвони… – посоветовала Эля.
– Да, правда. Батя, ты как?
– Нет, сына… – Филипп хорошо теперь слышал, что происходит у Мити. – Поздно. Лучше послушай меня. Не надо «скорой». Не успеют. Да я и до двери не доползу. Все, кончено. Уходит твой батя. Ни с кем сейчас не разговаривай. Отойди от этой женщины, которая сбивает тебя с толку. И послушай меня. У меня осталось несколько минут. Может быть, меньше. Все, что ты можешь для меня сейчас сделать – это выслушать меня.
– Да, хорошо. – Митя опустил голову, изо всей силы махнул рукой Эльке, чтобы та не шла за ним, и отошел в сторону.
Какая-то пара туристов обошла Митю, с удивлением глядя, как мальчик плачет, не замечая, что слезы катятся у него по лицу. Женщина обернулась все же и по-английски спросила:
– Need some help?[1]
– Нет, – Митя покачал головой. – Да, батя, я слушаю.
– Сына, вот тебе мой последний наказ: ты должен стать виолончелистом с мировой славой.
– Да, батя.
– Ты должен идти по жизни один. Женщины – лишь средство. Если от них есть удовольствие, пусть будут, но на расстоянии, и ничего не требуют. Ты им ничего не должен. Просто быть с тобой – уже для них счастье.
– Да, батя.
– Та, что теперь рядом с тобой – не твоя. Тебе такая королева не нужна. Слышишь меня? – Филипп говорил медленно и слабо.
– Да, батя, да… Батя, не умирай, прошу тебя, не оставляй меня здесь одного…
– У каждого свой срок, сына…
– Я матери позвоню…
– Не надо сына. Уже поздно. Мне никто не поможет. Прощай!
– Нет!!! Нет!!!
Митя услышал гудок в трубке, стал перезванивать, но отец не брал трубку. Митя пытался снова звонить ему, потом опустился на землю, закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал, трясясь и вздрагивая.
Элька быстро подскочила к нему, присела рядом:
– Митенька, Митя…
Он поднял на нее страшные глаза:
– Пошла вон от меня!
– Митя… – оторопела Эля, не веря своим ушам. – Ты что говоришь?
– Все из-за тебя! Это ты! Это из-за тебя! У него сердце не выдержало из-за тебя! Господи, какой я идиот, какой я дурак… Батя, батя… – Митя плакал, размазывая слезы, приговаривая что-то, сбиваясь, путаясь в словах, раскачиваясь, пока ему не стало плохо от слез.
Эля сидела в сторонке, не зная, что ей делать. Она видела, как плохо Мите, решила не обращать внимания на его грубость. Сходила в лавочку неподалеку, купила воды. Поставила бутылку рядом с Митей.
– Выпей воды, – осторожно сказала она. – Постарайся успокоиться…
– Успокоиться?! Успокоиться?! Мне успокоиться?!! Да ты… Да ты… Как ты смеешь! Батя… Мой самый близкий человек умер, а ты…
– Умер?! – Элька аж подскочила. – Кто умер? Митя, ты что? – Она попыталась встряхнуть мальчика за плечи, но он так оттолкнул ее, что девочка упала и слегка ударилась головой о стену старого дома, у которого они сидели.
Мимо шла пожилая женщина, что-то с неодобрением сказала по-латышски, глядя на них. Услышав, что они говорят по-русски, повторила:
– Очень плохо, не надо так сидеть у нас! У себя сидите, пейте, курите, у нас не надо!
Эля посмотрела на нее. Чем-то похожа на Элину бабушку – строгая, аккуратно одетая, может быть, бывшая учительница. Она думает, наверное, что Эля и Митя – пьяницы, наркоманы. Что ей сказать? Ничего. Обидно, несправедливо и совершенно сейчас некстати.
– Мить… – Эля держалась за голову, которая разболелась от ушиба. – Пойдем, а… Нехорошо здесь сидеть…
– Я домой сейчас поеду… Возьму паспорт, чемодан и поеду.
– Хорошо, конечно. Только я думаю, нужно успокоиться сначала, позвонить матери…
– У меня больше никого нет… Всё… Мир теперь пустой… Отец был для меня всем.
– У тебя есть мать, Митя, и потом, с чего ты решил, что он… – Эле было трудно выговорить это, – умер?
– Что? Что ты говоришь? Что ты вообще здесь делаешь? Что я здесь делаю?
