Отошли помины, и осталась Ариша в пустом, вконец разоренном доме. Ночи были длинны и горьки. Даже Пасха не радовала. Не понимала она одного. Зачем в Благовещенье?! В день, когда молилась со слезами? И подавала «за престол» и обедню служила. Как же не услышал ее Господь? Что ж ему от погибели грешной души-то?
– Не пожалел, – горько покаялась она батюшке.
– А может, как раз пожалел, – урезонил ее отец Владимир.
Но не было душе ни покою, ни ответа.
Она совсем состарилась за последний месяц. И как бы отсырела. Едва брела по култукскому дощатому тротуару. С палочкой. Когда к ней обращались, долго, подслеповато глядела снизу вверх, подыскивая с трудом ответ.
Валентинка, посерьезневшая как-то в несчастьях подруги, вдруг заявила:
– Может, тебя и оставил твой Бог на земле ешо, чтоб ты молилась за своих. А то бы вперед пошла, кто б молился?! Сашка, что ль? Или Сергунок?! Свечи ба некому поставить было! А ты вот их отмаливай. Отоспалися на тебе вволюшку…
Она же написала на Украину Павлу, чтоб решал, что делать с матерью.
Сын ответил, что заберет осенью.
С июля поперли дожди. Все ждали наводнений. Аришин домишко потемнел и сузился. Валентинка, приходя к ней, все вздыхала:
– Че содеялось с усадьбой… До че запущена. Ее теперь и не купят… К хохлам уедешь, все забудешь. Там сады, вишни… А тут сено гнилое. Они потому и дуреют, хохлы-то. От доброй земли… Пожили бы, как у нас. Вчера по радио слушала: совсем сбесилися!
Арина молча кивала головою и вздыхала. Везде говорили о недородах, пожарах, взрывах. Травы редели, и птицы смолкали. В церкви батюшка корил за грехи и призывал к раскаянью.
Арина понавадилась ходить на полянку, где она родилась и где нашли мертвою Большую Арину. Она совсем заросла без догляда. Кустарник забивал солнечное пространство ее, и дикая трава перла во все стороны. Приходя на эту полянку, как в свой дом, Арина садилась на камень и все глядела перед собою на зеленое марево леса, слушала верховик и думала, что ни разу в жизни не видала дикого кабана. Народ, идущий в тайгу по ягоду, здоровался с нею и участливо замечал: «Бабка Арина… Сына ждет».
А она все сидела на Байкальском пару, сыроватая и скрученная, что улита, сложив на тросточке обе землистые ладони. И не ждала сына, и не хотелось ей в садовую Украину к сбесившимся хохлам. А было у нее одно желание: остаться здесь, в Култуке навсегда, чтобы скорехонько улечься, уйти в недра этой земли, истоптанной с младенчества, вослед матери, Большой Арине, Василию и Сергунку. Чтобы там соединиться с ними навек и cо всем своим родом, со всеми, с кем прожила она на этой земле, кто составлял когда-то совсем другой, красивый, целостный мир. А этот новый она не понимала и чуждалась его. И думала, что, наверное, так было всегда. Но она перетерпела все и потерпит еще и эту новизну, и ни о чем не пожалела, кроме одного – что ни разу не обмолвилась Василию, каким он был родным для нее. Теперь уж там скажет. Потерпеть только надо. Немного уж осталось…
– Так-то, кума! Так-то, паскудушка! Сладко тебе было жрать мою хохлаточку… Кудахточку мою. Кажен день по яичку таскала… А цыпляточек сколь водила!.. Кажен день яичечко… Кажен божий день. А петьку какого ты у меня под Рождество, сволочуга, уперла… Огонь был, а не петух. Вся твоя душонка того не стоит, что ты, тварюга, понавадилася у меня творить.
Большая Павла шла размашисто, тяжело проваливая под собою сопревший прошлогодний лист. Валежник трещал под густой громадой ее могутного тела, ноги иной раз скользили по косогору, и Большая Павла хваталась заскорузлой своей ручищей за встречные березки, а в правой руке она несла рыжую, уже облезающую лису, которая наконец-то попала в ее капкан. Белая лапка зверька переломанно свисала вниз, лиса визжала от боли, норовила укусить, выворачиваясь из последних сил, но темная клешня человека смертно держала ее в плену. Большая Павла на ходу глухо ворчала, выговаривая злоумышленнице свои обиды. Голос, выходящий из ее чрева, то урчал, как кипящий котел, то вдруг вылетал с подсвистом, странно тонким для ее медвежьи бесформенной плоти.
– Лень мышковать-то! Глянь, че мышей-то по лесу… В стайке крысы пешком ходят… Жри не хочу… Нет, тебе, сучонке, надо было индюшку мою сожрать… Сука, индюшку мою… – Тут Большая Павла так тряханула лису, что та взвыла, а потом жалобно тявкнула.
Большая Павла спустилась с сопки по косогору, непрестанно ворча и ухая. Бесцветный платок на ее седеющей голове сбился, поправить его она не могла. Слабая куделька белесых волос то и дело падала на глаза, она сдувала ее и продолжала костерить вражину свою…
– Сволочуга!.. Хитрож…пая. Умней меня, думает. Не дожрала индюшеньку, дак кусками ее закопала. Думала, не найду… Я все найду. Три кучи нагребла. А я тебя, сука ненажорная, по кучам и нашла!
