Старуха что-то резко сказала Дарке по-бурятски. Дарима втянула голову в плечи и несмело что-то ответила на родном языке. Капитолина говорить не говорит, но понемногу кумекает бурятский язык. Она поняла, что Бадмаиха недовольна тем, что девчата прошли мимо, не заметив старуху. Мол, связалась с русскими и обычаи наши забываешь. Как это так, старших не уважать! Дарима отвечала, что Капитолина все ж родня им! На что старуха ощерилась в беззубом смехе и замахнулась на внучку клюкою.
Девиц как корова языком слизала с этого места. Очнулись они напротив огорода Сумароковых. Их привел в чувство пронзительный крик Сумарочихи и недовольное блеяние козы Сильвы, которую огрели впродоль спины огромным дрыном. Коза проломила дощатый забор огорода и понеслась вдоль по улице. За нею вылетела разъяренная хозяйка огорода.
– Ложись! – коротко взвизгнула Капитолина и залегла под куст.
Девицы словно оцепенели в кустах. Сумарокова кричала, что сожжет все это блудное гнездо Брагиных вместе с козою, которая обглодала все ее кровные кусты смородины и парник разворотила, а в прошлом годе сожрала на корню всю капусту. От ее пронзительного визга дрожала осина, под которой лежали девчата, а Дарка всем лицом уткнулась в короткую еще шерстку травы, а потом медленно попятилась назад.
– Все, больше с тобой ходить не буду! – заявила она, вылезая из кустов. – Я чуть не померла со страху.
– Подумаешь, старуха визжит, – отряхивая платье, ответила Капитолина. – Че она сделает!
– А Татьяна у Клыковых на крыльце сидела, – вдруг мстительно вспомнила Дарка. – Расчесывала тетку Марфу.
– Врешь! – сорвалась Капитолина.
– Зачем?! Тетка Марфа руку зашибла на днях. Татьяна за ней ухаживает!
– Ну и пусть! Пусть хоть горшки выносит. Я Сеньку ей не отдам! Никому не отдам!
– Татьяна девка положительная, – не унималась подруга. – Корпусная, хозяйственная. Тетка Марфа ее в невестки хочет.
– Счас! Разбежалися! А я красивая. У меня и косы длиннее! И талия тоньше! Глянь!
– Танька степенная… Положительная!
– А ты бурятка!
– А ты кацапка!
Обе они глянули друг на друга, дружно расхохотались и побежали в сторону леса.
Они долетели до третьей поляны, хохоча и подпрыгивая, передергивая Сумарокову и Сильву. А на самом деле они радовались своей молодой плоти, новенькой и целехонькой, весне, солнцу, уже бродящему вешними соками лесу и глухо стучавшему в ноздревато-потемневший лед Байкалу. Что по земле шел срединный год двадцатого века, и пять лет как кончилась война, и что обе они влюблены, и будет вечер, и будет вечорка, и будет пахнуть сосновой шишкой, сыростью и близостью любимого дыхания, которое ненароком как бы, но неизменно весь вечер будет дышать им в шею…
На третьей поляне, как звали ее местные жители, третьей по счету по тропе к кедрачам, подружки присели, потом прилегли голова к голове на траву, глядя в небо.
Дарима, как всегда, грызла травинку:
– Смотри, как барашки, – заметила она, глядя на облака. – Гуртом прям прут.
– А по мне дак лебеди, – возразила Капитолина. – Смотри, вон шея, а это крыло… какое красивое!
– А мы из племени лебедей, – сказала Дарима. – Так бабушка Бадмая говорит. Таких племен девять по Сибири… Когда Байкал уйдет…
– Как это – Байкал уйдет?!
– Бабушка говорит, что Байкал уйдет. И останется чистое поле, и будет расти одна сосна. Под нею будет сидеть один бурят… И все роды лебединые соберутся к нему. И мы уйдем…
– Куда?
– На небо! Мы же лебеди!
– Какие вы лебеди! У вас ноги короткие!
– Как у лебедей… Ты че, не видела?
– А шеи где?! А ты своего Цырена любишь?
– А как же! Я же родилась для него!
– Кто тебе сказал?
– Баба Бадмая.
– А она откуда знает?
– От шамана! Да она и сама шаманит! У нее и бубен есть. Я однажды тронула его. Знаешь, и всю ночь летала… Как лебедь… Только на белом коне…
– А ты и шамана видела?
– А как же!.. Мы же ездим к нему!
– И не страшно?
– Страшно! Он насквозь все видит. Он сказал, что у нас с Цыреном будет девять детей.
– Ты че! Правда?!
– Да, только один умрет… Пятый! Я как думаю о нем, так все время плачу. Ночью проснусь и плачу…
Капитолина поднялась с земли:
– Вставай! – сказала она, отряхиваясь… А то простудишь свою… И не нарожаешь… детей своему Цырену.
Дарима сразу поднялась с земли и тоже отряхивалась.
– Ага, испугалась! – поддразнила ее подруга. – А вообще это неинтересно… Зачем тогда жить, если все знаешь?! И че ты, всю жизнь только рожать будешь?! Лучше в девах остаться. Одни пеленки.
– Ну это же мои дети будут! Не чужие же!
– А учиться тогда зачем? Семилетку кончать… Слушай, а ты спроси у своего шамана про нас с Сенькой.
– А че спрашивать?! Я и так знаю. – Дарима вздохнула и потупила глаза. – Не надо быть вам вместе.
– Че это?!
– А погубишь ты его! Не будет у вас доброй жизни! Красивая ты… И гордая… А из таких жен не бывает…
– Это тебе бабка твоя сказала? Чихала я на нее! Я ей трубку сломаю!
– Кому это ты трубку сломаешь?! – Из кустов тихо вышла высокая женщина средних лет. Истощенная до костей, в черном платке и длинной черной юбке, с корзинкою сосновых шишек в руках, она показалась девицам видением. – Здравствуйте, девочки!
Сестры онемели.
