– Привыкла я к тебе, – сказала она. – Жаль расставаться.
– Да я бы осталась, – без надежды отозвалась Большая Павла. – Двор бы поправила. Крышу надо латать.
– Нельзя! – вздохнула старица. – Меня могут арестовать… И тебя, глядишь, загребут… А девки без тебя пропадут. Следи за Нюрой… Береги… Молись, каждую ночь молись! Если что, зови меня… Мысленно. Я услышу. Ну, ступайте с Богом! Спаси тебя Христос за чулки. Добро как тепло!
Утро было российское, с туманцем, снег хрустел первой наледью, морозец цеплялся за голые руки, как щенок. На дороге встретились бабенка с подростком. Молча, узнаваемо поклонились друг дружке.
Анютка заново родилась. Она словно впервые осматривалась вокруг, едва узнавая города и лица, и что люди – люди, и что на базаре торгуют. Павла смотрела на дочь с тревогой и радостью. С радостью, потому что дочь медленно возвращалась к жизни, к себе, к ней, но блуждающий упорный взор, какая-то одна дума, по Брагиным неумолимая и страстная, все же проскальзывала иной раз в затаенном ее взоре…
В Москве Большая Павла выправила себе бумагу и повела дочь в церковь. Она молилась на коленях, горячо, жалобно, умоляя Божью Матерь простить ее и помиловать дочь. Поставила свечу за старицу, за своих внучек, Анютку…
Когда вышли на паперть, Анютка глянула на площадь, широко раскрыв глаза.
– Мама, глянь!
Площадь была полна вечернего, движущегося народа. Здесь были мужики в смазанных сапогах, бабы в телогрейках, паломники с котелками, дамы в шляпках и с лисами через плечо. Нищие, калики-солдаты на низких самодельных колясках. Мешочники, монахи, подростки и девушки в красивых платках, крестящиеся перед папертью.
– Глянь, мамо! – повторила Анютка. – Как много!
– Россия, – ответила Большая Павла, поправляя бечеву котомки на плечах. – Че же, Россия она… Ее много!
Лис старел. Он много жрал: все, что приносила Большая Павла с рыбацкой баржи, и то, чем подкармливали его тайком девчонки. Шерсть у него лоснилась, добрый жирок гулял под шкурою. Днями он дремал, положив раздобревшую морду на лапы, и временами следил за потерявшими бдительность курами.
– Сидишь, шелудивая сволочь! – грозила ему Большая Павла. – Ужо доберуся я до тебя, паскудник!
– Он сам скоро умрет! – заявляла Капитолина. – Лисы долго не живут!
Аришка садилась на сундук и начинала тоненько подвывать, а потом ревела.
Капитолине нравилось издеваться над сестрою… Когда Аришка возилась с лисом, она дергала лиса за хвост, чтобы зверек слегка прикусил сестрицу. Вообще она старалась взять верх над бабьей усадьбой.
Капитолина стремительно вырастала, превращаясь в яркую, как бабочка, гибкую и стройную девку. Большая Павла наблюдала за внучкой с тревогой. Многое узнавала она в резких движениях внучки, во властных нотках ее зычного, пока подросткового, гласа. Упорная, ловкая, она обладает недюжинной силой, цепкостью, и Большая Павла с тревогой видела свое повторение в ней…
– Эта наломает дров почище меня, – думала она, глядя, как летит по тропе чернобровая птица, ни на кого не глядя, зная только свою цель, которую она никогда не упустит.
Анютка выправлялась. Не то чтобы она выздоровела совсем, но возвращалась в обыденность. Спала днями и стала готовить дочерям завтраки. Большая Павла мантулила в колхозе, плавала на барже, закидывала и чинила сети, колола орех и перегоняла скот на пастбища. Скотничала.
Капитолина заканчивала восьмилетку, была влюблена и ни о ком, кроме Сеньки, не думала.
Аришка только начинала учиться и думала только о том, чтобы поесть.
Жизнь налаживалась у Брагиных. Хотя фамилии у всех были разные. Большая Павла носила фамилию Долгора – Бадмаева. Анютка по мужу Попова, и девки Поповы, но Большая Павла точно знала, хозяин усадьбы – тятенька Брагин, а там хоть горшком зовитесь…
В начале апреля начались высадки кедра в колхозных кедрачах. Еще два дня назад лесники завезли в школу саженцы, а с вечера старшеклассники грузили их в мешковинах в тарахтящий школьный грузовичок, который доставил саженцы до третьей поляны, а там колхозники заносили саженцы наверх, в кедрачи.
Старшеклассники собрались у школы затемно. Девчонки сидели на крылечке, парни гуртовались у стены школы. Капитолина при свете фонаря ревниво выглядывала свою соперницу Таню Смирнову. Она сидела на нижнем крылечке, статная, спокойная. Красная косынка ловко обвязывала рыжеватые косы, которые она калачом уложила на красивой породистой голове. К косынке была подобрана серенькая «комсомолочка» с красным отворотом, колхозные кирзухи начищены и аккуратны… Конечно, она отличница, комсомолка, первая активистка в районе, староста класса. Конечно, она думает, что равных ей нету, и уж Сенька сам по себе ее. А Капитолина оторва и троечница из плохой семьи, и уж точно не чета ей, племяннице самой Ревекке Айзековне.
Ревекка Айзековна, классная руководительца, высокая, черномастная, широкая в бедрах, с рыжими вкрапинами на раскладистом лице, пришла ровно к восьми часам и сразу крикнула:
– Класс, стройся!
