Татьяна шла в первом ряду, красная косынка вспыхивала в лучах восхода. Семен шел рядом, и Капитолина тупо смотрела ему в спину и видела, как соприкасаются в ходьбе их плечи.
Ревность мучила ее.
– Запеваем! – мощно приказала Ревекка Айзековна. – Дружно! Ну-ка, сталинские внучата!
И на посадку Ревекка Айзековна распределила Татьяну рядом с Семеном. И Капитолина зорко следила, как Сенька носит воду из ручья и поливает саженцы Татьяны. И обед готовила Татьяна с Гуровой Наташкой. Сенькину чашку Смирнова наполнила сразу доверху и подала ему под хвалебную своей тетки: – Очень, очень вкусная каша!
– Ешьте на здоровье! – сказала Татьяна, подавая чашку Семену.
Капитолину Татьяна обнесла:
– Подожди, накормим сначала мальчиков.
– Ай да хозяюшки! – хвалила поварих учительница. – Хоть сейчас замуж. Настоящие комсомолки!
– А я вообще не хочу есть! – громко заявила Капитолина и отошла от котла.
Обида и ревность душили ее. Она прилегла у молодого лиственя во мшанник, закрыла глаза. «Пусть, – подумала она, – я все равно лучше ее, и красивее, а она только племянница…»
Ветерок веял ласковый, листвяк пахнет сладостью. Чечевичка кричала изо всех сил, краешек Байкала, блеснувши где-то там внизу между кедрачами и березками, светился бирюзою и казался драгоценною брошью на расцветающей громаде живого и сущего, что окружало ее.
«Господи, какая я счастливая, – вдруг неожиданно для себя подумала она и облизала губы. – Я все равно лучше!..»
– Слышь, седня вечерка на Тиганчихе. Через костры будем прыгать, – рядом прилегла Манюня Беспалова, подружка Капитолины.
– Попоем!
Маша Беспалова, крохотная сама, серенькая, как пичужка, голосистая… Ей бы только петь. Она во всех концертах и смотрах первая, на свадьбы ее и то зовут по всему краю.
– Стройся! – крикнула Ревекка Айзековна. – Домой… Маша, где Маша… Запевай!
– Взвейтесь кострами, синие ночи… – тут же взорвалась Беспалова.
– Машка, когда ты влюбишься?! – ущипнула ее за бок Капитолина. – Орала бы меньше.
– А зачем? Я пою!
Дома Капитолину ждала неприятность. Коза эта, Сильва, не пришла в обед доиться, и по сю пору нету.
– Ступай, – коротко приказала Павла. – На Земляничную сбегай, в пади там поищи стерву.
– Ба, я есть хочу.
– Успеешь! Придешь, нажрешься! Закат уже.
– Ну, бабинька!
– Что? – вдруг встрепенулась молчаливая мать, и Капитолина тут же надела на голову платок, и бабка подала ей телогрейку.
Мать сестры боялись, как огня.
– Хоть бы сдохла эта Сильва, – всхлипнула Капитолина, выходя за ворота, и приостановилась.
Вечерело. Оттуда, из гнилого угла Хамар-Дабана, клубилось серое сплошное месиво. Значит, хребет покрывали снега, и близкие сумерки будут стремительными и холодными. Надо торопиться.
Май на Байкале затяжной, капризный, как девица на выданье. То жаркий, как на сковородке, а потом снега пойдут, заветрит, завьюжит… Лес еще голый, пронзительный, прозрачный. Прошлогодняя листва ворохами взвивается, когда идет верховик, который в сквозном лесе со страшным гулом, как Горыныч, несется… Торопиться надо, чтоб ее волки сожрали, паскуду эту, козу Сильву! Уже вечерка гудит вовсю, Манюшка голосит, не переставая, костры разожгли, и Танька уселась всем своим основательным задом рядом с Семеном…
От этих мыслей Капитолина даже дух перевела. Она уже пролетела и Темную падь, и Земляничную, двинулась было на Голоустную, но услышала слабое блеяние животного. Что-то туманное копошилось в зарослях болеголовника. Затаив дыхание, Капитолина двинулась к плантации чушачьего багульника и узнала свою козу. Сильва притравилась, видать, ядовитыми парами чушатника, запуталась, пыталась встать, но не могла.
– Ах ты, падла, падла ты такая! Ты жизнь мою сломала! Че ты сюда поперлася?! – Капитолина выворотила из мшанника сухой дрын и огрела козу по хребтине. Коза, до того равнодушно глядевшая на хозяйку своими белесыми бесстыжими глазами, вмиг все осознав, вскочила и рванула из чушатника, как бешеная. Капитолина за нею. Так и добежали до своего двора наперегонки. Во двор коза влетела первою. Капитолина огрела ее с удвоенной силой. Животное взблеяло и вмиг оказалось в хлеву.
Капитолина подперла хлев колом и села на землю.
– Падла! – сказала она козе. – Дождешься от меня лепешки теперь! Как же!
Коза настороженно затихла за дверью, потом, видимо, разбежавшись, ударила в дверь. Рога застряли в щелях двери. Коза жалобно, как ребенок, заблеяла.
Вышла Большая Павла с подойником.
– Где она шастала?!
– Там, – ответила Капитолина и заплакала.
Холодная майская ночь набирала силу. Над Байкалом, в проеме меж облачных туч мерцала переспелая, как тыква, луна, под ней сыпью мельтешили звезды, и чуялось, что вызвездит к утру и ударит утренник.
Большая Павла вышла из стайки и вздохнула:
– Аль протопить?! Замерзнете!
– Молоко-то! Что с ним делать? Она ведь чушатнику нажралась.
– Постряпаюсь, – успокоила внучку бабка. – Попляшете чуток с похмелья, и все… С утра за сушняком пойду. На стряпню посбирываю… Где-то там у меня листвячок припрятан. Знатный будет жар… С листвяка-то.
– Целая ночь без Сеньки, – всхлипнула Капитолина.
