Тукуур не мог заснуть. Его тревожил сырой ветер, скрип ворота и недоверчивые взгляды матросов. К полуночи зарядил ливень, угрожая затопить палубу, и команде пришлось натягивать над ней большой тент из промасленной ткани. Шаман попытался помочь, но быстро понял, что только путается под ногами. Он примостился на носу между бухтами канатов, слушая, как барабанят капли по матерчатому пологу. Вода просачивалась через швы и мелкие прорехи, скапливаясь в углублениях палубы. Под самые заметные прорехи подставляли бочки: всё-таки, это была пресная вода, пусть не самая чистая и с горьковатым привкусом старого пальмового масла. Тукуур мог только догадываться почему её набирают — потому ли, что четырёх бочек с острова Гэрэл не хватит до конца перехода, или потому только, что выливать пресную воду по морским поверьям значило накликать беду. Он не знал даже, кто он на этом корабле — пассажир или пленник, и, хотя разум подсказывал, что иначе и не могло быть, в сердце тлели обида и разочарование.
Казалось, вместе с незримыми веригами Дамдин оплёл дух Тукуура тайным проклятием, и теперь каждый, кого он знал и любил, оказывались словно бы отражёнными в мутном и кривом зеркале. Лучший друг пытался использовать его, и даже не успел толком объяснить, для чего. Законоучитель Токта увидел в нём какое-то исчадие нижнего мира, а родители — убийцу Токты. Пусть ненадолго, но это было тяжелее тюрьмы и побоев. Наконец, Илана, встретившая шамана холодным взглядом и сухой вежливостью. Илана, оказавшаяся заговорщицей, как и говорил Улагай Дамдин. Действительно ли она не знала о планах отца и судьбе младшей сестры, или это была игра опытной притворщицы? Всего неделю назад он не сомневался в искренности дочери плавильщика, но теперь был готов признать, что любовь затуманила его взор.
Знаток церемоний не мог больше отрицать очевидного: девушка не разделяла его чувств. Он мог сколько угодно объяснять её холодную отстранённость разладом с отцом, страхом перед соглядатаями Ордена, двойной жизнью подпольщицы. Но даже в таких тяжёлых обстоятельствах Илана могла бы попытаться привлечь Тукуура на свою сторону или хотя бы отвлечься от забот учёной или светской беседой. То, что этого не произошло, говорило о многом. Конечно, он мог бы, наперекор всему, стать острым мечом в руках возлюбленной, надеясь занять в её сердце то место, которое освободит свершившаяся месть. Только непрошеные жертвы редко приносят благие плоды. Зная это, хотел ли шаман погнаться за очередным миражом?
В памяти снова всплыл образ среброволосой колдуньи. Что это было? Сохранённое волшебством маяка отражение прошлого? Или живой дух Айяны чудовищным образом оказался заперт внутри прозрачной колонны так же, как взывавший к Тукууру во снах Великий Дракон? Что таил в себе светящийся камень? Порой шаману казалось, что он всё ещё слышит его печальную мелодию, далёкую и тихую, словно шелест листьев в ночном саду. Вместе с этой мелодией в его сердце поселилась необъяснимая тоска, ставшая ещё сильнее, когда Илана отняла у него шар. Знаток церемоний чувствовал, что должен во что бы то ни стало выяснить, что же произошло в пещере на острове Гэрэл. Зов этой тайны словно морской ветер врывался в сердце Тукуура, не давая ему наполняться горечью неразделённой любви.
Увлечённый им, шаман вслушивался в плеск волн и стук дождевых капель, пока, наконец, не заснул. Его сон был глубоким и мрачным, полным смутных видений и незнакомых голосов, но среди них не было того, кого он больше всего хотел бы услышать. Великий Дракон молчал. Гневался ли он на своего служителя за нерасторопность, или предвидел то, что произойдёт? Или, быть может, это болотный огонь Дамдина внушил шаману образ Последнего Судьи? Ведь Дракон в видениях приказывал Тукууру то же, что столичный прорицатель наяву, а голос Его умолк после того, как слуги Ордена разбили Дамдинов шар о гребное колесо "Огненного Буйвола".
