– Знаете, считается, что объем человеческих знаний удвоился за полторы тысячи лет, прошедших, скажем, от рождения Христа до эпохи Возрождения. За период между эпохой Возрождения и Великой французской революцией он снова удвоился. За век с четвертью от Великой французской революции до появления первого автомобиля, ставшего кульминацией промышленной революции, объем знаний опять удвоился. По нашим оценкам, Андреа, в настоящее время объем человеческих знаний удваивается каждые три года. При этом наши моральные принципы остаются неизменными. Техническое совершенство человека как биологического вида многократно превысило его совершенство в этическом плане. И эта мощная вычислительная техника, к которой мы прибегаем, в каком-то смысле служит нам своеобразным интеллектуальным протезом, средством искусственного расширения наших мыслительных способностей. Но в конечном счете значительно важнее то, что сочетание математических алгоритмов, анализа и компьютерных моделей позволяет нам создать нечто вроде морального протеза. Никто не возражает против того, что НАСА или программа исследования человеческого генома собирают под свои знамена лучшие умы и мощнейшую вычислительную технику, для того чтобы решать определенные технические или биологические задачи, стоящие перед человечеством. Так почему бы нам не позаботиться о благосостоянии нашего вида напрямую? Вот задача, которую мы решаем здесь.
– Но что именно вы имеете в виду? О чем вы говорите?
– Малозначительные вмешательства могут приводить к серьезным последствиям. Мы пытаемся смоделировать цепочку последствий, чтобы оценить результаты нашего вмешательства. Прошу прощения, все это слишком абстрактно, не так ли?
– Можно сказать и так.
Поль Банкрофт бросил на нее взгляд, проникнутый добротой, но твердый.
– Я вынужден положиться на ваше благоразумие. Программа не сможет работать, если ее деятельность обнародовать.
– Ее деятельность… Вы по-прежнему продолжаете говорить загадками.
– А вы, разумеется, относитесь к мерам секретности с подозрительностью, – заметил Поль Банкрофт. – Вообще-то говоря, вы имеете на то все основания. Вам хочется узнать, почему я полностью изолировал эту группу, спрятал ее существование от общественности, в буквальном смысле стер ее с карты. Вам хочется узнать, чтó я скрываю.
Андреа кивнула. У нее в голове роилось множество мыслей, но она понимала, что в данный момент ей лучше говорить как можно меньше.
– Это очень деликатный вопрос, – продолжал Поль Банкрофт. – Но когда я расскажу вам, с чего все началось, надеюсь, вы поймете, почему это так необходимо.
Он пригласил ее в уединенный альков, выходящий на пышный зеленый сад. За окном виднелся бурлящий ручеек, текущий между кустами и цветочными клумбами.
– Необходимо, – повторила Андреа. – Опасное слово.
– Иногда для успешного продвижения благотворительной программы в условиях коррумпированных режимов бывает необходимо установить тех, кто может чинить препятствия, ставить палки в колеса, и заставить их отступить в сторону, возможно, пригрозив публичным разоблачением. Вот так все и началось. – Его мелодичный, полированный голос звучал увещевательно, почти гипнотически. Откинувшись на спинку кожаного кресла с подлокотниками из хромированной стали, Поль Банкрофт устремил взор вдаль. – Это случилось много лет назад. Фонд только что завершил комплекс дорогостоящих работ по водоснабжению в эквадорской провинции Самора-Чинчипе – эта программа должна была обеспечить чистой питьевой водой десятки тысяч крестьян, в основном индейцев-кечуа. И вдруг, как снег на голову, сваливается известие о том, что некий правительственный чиновник, славящийся своей продажностью, решил распорядиться этими землями иначе. Быстро выяснилось, что он собрался продать их одной горнодобывающей компании, которая пообещала ему щедрые отступные.
– Какая мерзость!
– Андреа, я сам бывал в тех краях. Я ходил по больницам, заполненным умирающими детьми, четырех-, пяти-, шестилетними. Они умирали потому, что вынуждены были пить отравленную воду. Я видел заплаканное лицо матери, потерявшей всех своих пятерых детей от болезней, вызванных обитающими в воде паразитами и вредными микробами. И таких матерей были многие тысячи. Десятки тысяч детей болели, теряли силы, умирали. И все это можно было остановить.
– Не понимаю. Что вы сделали?
Поль Банкрофт неопределенно махнул рукой.
