– Или плохо. Нам не дано знать. Понимаю, оцениваю. Пока еще способен оценить. Не забыл. Замыслы, замыслы, малые замыслы, высшие замыслы. Вот ты жаловался, над собаками плачешь. В сущности, живем как щенята слепые. Или вальдшнепы. Пума иногда в самое яблочко попадает. Да и с виду я, если присмотреться, на вальдшнепа похож. Или пожилого зайца. Я не ропщу, Иона. Нисколько. Во всяком случае, работаю над собой. Да, да, да, именно так, именно работаю. Между прочим, не такое простое дело – работа над собой. Созидать, самому себе пример подавать. Пороть иногда. Да, да, да, пороть. А как иначе? Тем временем такие глупости в голову лезут, просто диву даешься! Скажу без утайки, всё чаще лезут. Деньги и глупости, деньги и глупости, глупости и деньги. Не перестаю удивляться себе. Последнее время практически каждый день, Иона, чем-нибудь нет-нет, да и удивлю себя. Вот я, например, совершенно уверен в том, что тебе нужны деньги.
– Так уж обсудили это.
– А мне все равно кажется – нужны. Не могут деньги ненужными быть.
Иона улыбается, – Деньги – зло. Слышал, что Ваал говорит?
– Да разве я не вижу, как ты обветшал?
– Нет.
– Только вот зачем тебе деньги, Иона? Деньги – не твое. Но я рад. Честное слово, рад услужить тебе. Деньги – бремя, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. Замены им не придумано. Вот ты отказываешься, а я тебе не верю. То есть, верю, но не совсем. Я же замысла твоего прочитать не могу. Откровенно говоря, я был бы только рад, если бы ты пришел за деньгами. Так было бы спокойнее. Я бы дал. Сколько бы ни попросил. В пределах разумного, конечно… Попроси, сделай одолжение. У меня деньги есть. Но ты не за деньгами пришел. Предположим. А зачем? Говоришь, просто так зашел? Нет, Иона, ты просто так не ходишь. Давай начистоту. Говори прямо, не бойся. Мы уже до такой степени испорчены и самим себе противны, что бояться нечего. Светлых людей среди нас не осталось. Наивные дурачки закончились. Умерли все. Пучина поглотила. А также зыбучие пески!.. Что, беда? Большая беда? Грядет? Наказание? Что? Что?.. У нас ведь семьи, не забывай. Надо бы подготовиться каким-то образом, вещи собрать, спрятать кое-что. Это обязательно. Когда-нибудь же это закончится? А если, не дай Бог, живы останемся? Я человек практичный. Хоть и романтик. Жить каким-то образом нужно. Выживать… Денег не просишь, покаяния не просишь, зашел просто так. – Взрывается. – Иона! Кому ты это говоришь?! Разве не со мной ты был в чреве зверя? Разве не вместе червь изблевал нас?.. Прости.
Филипп становится на колени, плачет.
Иона пытается поднять Филиппа, – Что ты? Что с тобой? Успокойся.
Филипп сопротивляется, – Да как же можно?
– Встань, прошу тебя.
– Нет. Умру здесь. Пусть молния поразит меня, вольтова дуга!
– Встань, Филипп, нехорошо это. Ну, давай, выпьем твоего вина. Хочешь?
Трактирщик, стеная, поднимается, – Не обманешь?
– Не обману.
Филипп возвращается за столик. Выпивают.
Иона цокает языком, – Ай-я-яй.
– Что?
– Не хотел я пить вина.
– Что так?
– Нельзя мне.
Филипп утирает слезы, – Ты болен?
– То неведомо. Недомогаю самую малость.
– Нельзя.
– Знаю.
– Тебе никак нельзя.
– Знаю.
– Забудь. Всё забудь. Речи мои забудь. Меня самое забудь… Забыл?
– Забыл.
Воцаряется пауза.
– Как тебе мое вино? Хорошее вино?
– В голову ударило.
– Так и должно быть. А послевкусие?
– И послевкусие. Я лет десять вина не пил.
– Почему?
– Не хотелось.
– Как просто ты это сказал. Так легко, изящно. Точно речь идет о крепдешине или воздушном змее. Как будто всё так просто. Как будто это такая странная болезнь – хочешь, болеешь, а хочешь, не болеешь. Как будто это от нас зависит, пить или не пить. По моему разумению, Иона, вино само нас выбирает, является нам не просто так, а только когда положено.
– Хорошее вино, Филипп, очень хорошее вино.
– В голову ударило?
– Ударило.
– А букет?
– Да.
– А послевкусие?
– И послевкусие.
– Ну, так давай еще выпьем.
– Мы же пьяными станем. Я точно опьянею. Десять лет – большой срок.
– Невозможный.
Выпивают.
Благостно Филиппу. Лицо разгладилось, щеки налились румянцем, – Я ведь там, в утробе, как, Иона, думал? Думал – ему больно, зверю. Плохо ему, наверное, думал. Оттого, что мы с тобой в нем ходим, разговариваем, песни поем. Зверь ведь на пассажиров не рассчитан. Не дирижабль. И не поезд. Трепетная тварь.
– Допустим, не такая трепетная.
– Как знать? Откуда нам знать? Тучные годы помнишь? Помнишь. А сколько трепета было? Казалось бы… Думал, вот зверь помрет, и мы вместе с ним. Изблевать-то уже не сможет. Ну, что же, как-то пробивались бы. История примеры знает. Пробиваются. И отдельные личности, и анютины глазки. Не сопоставимо, конечно, но все же. Шахтеры, подрывники. На их фоне иногда просто мерзавцем, утри сопли, себя чувствую. Да что говорить? Героизма много. Непрерывный героизм. Кому-то не нравится, а я всегда восхищаюсь… А как мы пели? ты помнишь?
– Это были молитвы, Филипп.
