Я знал, что они оба скорее умрут, чем нарушат правила. Что касается меня, то я бы, наоборот, скорее умер, чем согласился на такие дурацкие условия, но, с другой стороны, оттого-то я и колесничий, а не герой-воин.
Кухулин кивнул, принимая условия, поднял щит и вдруг замер. Он заговорил — негромко, без всякой надежды.
— Я бы не хотел стать причиной твоей смерти, брат.
Фердия посмотрел на него, потом произнес — так тихо, что его голос был едва слышен с другого берега:
— Я знаю.
И изо всей силы метнул свое первое копье прямо в грудь Кухулина.
В течение следующего получаса мелькавшие над водой копья не меньше сотни раз вонзались в землю. Лишь некоторые из них пролетали мимо, давая бойцам возможность сохранять неподвижность. Но большая часть бросков была точна. И Кухулин, и Фердия старались не пользоваться щитами, демонстрируя свою храбрость и пренебрежение опасностью, но очень часто им все-таки приходилось защищаться. Раз ноги должны были оставаться неподвижными, участники поединка не могли также подпрыгивать, поэтому копье, нацеленное в живот, можно было только блокировать щитом. При этом просто подставить щит под удар копья было недостаточно, нужно было, чтобы оно попало точно в центр. Если копье ударяло не в тяжелую железную выпуклость в центральной части щита, а в другое место, то оно могло застрять в дереве, и своей тяжестью заставить бойца опустить щит, что давало его противнику достаточно времени для того, чтобы отправить следующее копье в незащищенный участок тела.
Как только копья отскакивали от щитов и падали на землю, мы с колесничим Фердии быстро подхватывали их и следили за тем, чтобы наготове имелся достаточный запас копий для последующих бросков. Когда Кухулин откидывал руки назад, я вкладывал в его ладонь новое копье, он бросал его с такой скоростью, что его полет почти невозможно было уловить взглядом, а через мгновение мы, восхищаясь мастерством Фердии, уже видели, как он отбивает его, даже не сдвинувшись с места. Потом мы вместе с Кухулином ждали, пока колесничий Фердии подаст ему копье, после чего следовал бросок, от которого Кухулин уходил, отклоняя торс в сторону, а я — проделывая то же самое или ныряя головой вперед, в зависимости от обстоятельств, после чего танец начинался заново.
Если выпадала возможность, они использовали особые приемы, в основном перехват и «бросок паука». Во время их выполнения они пытались не только уйти от копья, но и перехватить его, когда оно пролетало мимо, и тут же бросить обратно из совершенно невероятных положений. Их глаза не отвлекались ни на мгновение, взгляды слились на одной линии, словно соединенные свободные руки бойцов в поединке на кинжалах. Я уверен, что они ни разу не позволили себе расслабиться или отвести взгляд, и не потому, что опасались какого-нибудь подлого трюка, просто они были так обучены. Мне казалось, что я слышал голос Фергуса, кричащего на членов Отряда Юнцов, отрабатывающих прием «брошенного яблока» и «хождения по ножам». Его голос постоянно звучал над заросшим травою полем, где я валялся под огромным дубом и с удовольствием глазел, как другие занимаются делом. «Опустить взгляд — все равно, что опустить руки. Так поступают только побежденные». Неплохой совет для героя, но для такого воина, как я, он не имеет большой ценности. У меня были свои приемы. Вероятно, Фергус никогда не слышал о том, что можно опустить взгляд для того, чтобы противник расслабился и опустил руки. Это позволяло использовать такой «прием» как «вспарывание живота врагу, когда он меньше всего этого ожидает».
