— Недостойно тебя говорить такие слова. Разве я виноват в том, что это место стало ареной для схватки? Я не нападаю на коннотских воинов, это они нападают на меня. Ольстер не вторгался в пределы Коннота, но Коннот вторгся в Ольстер. Ольстер не крал у Мейв быка, наоборот, Мейв нападает на Ольстер, чтобы похитить быка из Кули. Какие бы разногласия не возникли у ольстерских изгнанников с Конором, разве это причина для того, чтобы коннотцы вторгались в королевство Конора? Неужели это причина для того, чтобы сжигать поля Ольстера, убивать его народ, забирать имущество? Это все тоже ради чести? Или, может быть, все дело в пустой прихоти, кровожадности и гордыне королевы — ведьмы, заставляющей вас удовлетворять ее алчность? — Он немного помолчал. — А может быть, и твою? — Он сделал широкий жест рукой. — Весь Ольстер лежит в руинах и беспомощно смотрит, как твои войска сжигают дотла мою страну и превращают в рабов моих собратьев, пока мы тут с тобой разговариваем. — Я заметил, как в глазах Фердии блеснул огонек, когда Кухулин причислил его к армии коннотцев. — Великий король и воины Красной Ветви прикованы к постели и не могут даже пошевелиться. И ты ради нашей дружбы хочешь, чтобы я оставил свой пост, когда во всем Ольстере не осталось ни одного человека, который бы мог поднять меч и занять мое место? — Кухулин развел руками, и его голос зазвенел от страстного желания сделать так, чтобы Фердия понял его. — Даже если бы это было не так, и нашелся бы еще один воин, способный занять мое место, и даже если бы мне было наплевать на свою честь и я ушел бы и позволил бы другому вступить с тобой в схватку, потому что не хочу быть виновником твоей смерти, то неужели ты думаешь, чтобы я смогу бросить Ольстер, оставив его без своей защиты? — Голос его зазвучал громче, в нем слышались усталость и боль. — Нет, это ты должен уйти, ибо я нахожусь у себя дома. Мне некуда больше идти.
— Ты же знаешь, что я уйти не могу.
— Тогда мы должны драться.
Фердия пожал плечами.
— Да будет так, — ответил он.
Наступило молчание. Им нечего было больше сказать друг другу, из-за стремления соблюсти честь воина они превратились в заклятых врагов. Я подумал о всех тех римских героях прошлого, которые погибли, стремясь отстоять свою честь. Рим сохранил память о них в книгах и статуях, но сами римляне больше не хотели быть похожими на них. Фердия и Кухулин казались призраками, возникшими из римского прошлого, из времен Энея и Горация. Тиберий был бы от них в восторге. Или, по крайней мере, от образа, который они создавали.
Кухулин подошел к самой воде. Теперь они стояли лицом друг к другу на противоположных берегах.
— Итак, — промолвил Кухулин. — Как мы начнем?
Фердия поднял свои дротики — небольшие копья, используемые для демонстрации мастерства, которые в руках искусного воина поражали цель так же точно, как стрелы.
— Помнишь, как Скиата учила нас метать эти штуки?
— Конечно. Какие условия?
Они собирались вести бой по всем правилам. Все предыдущие схватки Кухулина на мелководье заключались в молниеносной атаке и жестокой рубке до тех пор, пока противник не падал замертво в воду, что позволяло остановить наступление армии Мейв. То, что мне предстояло увидеть теперь, скорее должно было напоминать танец. Мне никогда не доводилось быть свидетелем таких поединков в боевой обстановке, но Оуэн часто рассказывал мне, как это происходит. Нечто подобное римляне устраивали на Марсовом поле. Я видел подобные поединки в Германии, когда уже был у Тиберия. Такие схватки были частью воинской подготовки, но при этом мы применяли палки и находились далеко друг от друга, причем никогда не использовали настоящие копья, тем более на таком близком расстоянии. Это было настоящей глупостью, в отличие от игры в глупость, которой мы занимались во время тренировок. Правила заключались в том, что человек должен был неподвижно стоять, замерев на одном месте, проявляя невероятную храбрость, пока на него градом сыпались копья. Очевидно, участникам таких поединков требуется мужество. Я же думаю, что для этого нужно иметь еще меньше мозгов, чем у меня, поскольку уверен, что таким копьем можно снести голову в мгновение ока. Я часто думаю: то, что мы называем храбростью, — это всего лишь отсутствие воображения. Если человек трясется от страха и все равно стоит на своем, тогда это действительно храбрость. А выпячивать грудь и отказываться заранее представить себе возможность того, что ты можешь погибнуть, — это вовсе не храбрость, это просто бездумное отношение к самому себе. Я бы никогда не стал участвовать в подобных вещах. Впрочем, я был совсем не прочь посмотреть, как это станут делать другие. Это все равно, что наблюдать, как два лучших на свете гладиатора решают, какое представление они устроят на этот раз.
Фердия назвал свои условия.
— Только маленькие щиты. Ноги должны оставаться неподвижными.
