Он так естественно это произнес и так быстро отвернулся, что я даже не понял, шутит он или нет. Я надеялся… Не знаю, на что я надеялся. Я был просто жутко напуган. Мы оба почти наверняка должны были умереть. Нас сопровождали именно такие дурные приметы и знамения, о которых я всегда говорил, что в них не верю. Кухулин же, который в них верил, — по крайней мере, мне так казалось, — смеялся как идиот, и постоянно покрикивал на лошадей, заставляя их двигаться быстрее, словно ему не терпелось оказаться на месте. Я снова посмотрел на бледную женщину, и она неожиданно мне улыбнулась, обнажив черные зубы. Кухулин нетерпеливо ударил древком копья в пол колесницы, и я щелкнул вожжами, чтобы лошади побыстрее вынесли нас на берег.
Следующий поворот дороги оказался слишком крутым, я чуть было не перевернул колесницу. Когда мы снова выехали на прямой участок дороги, в воздухе запахло дымом костра, и я уже испугался, что где-то поблизости стоят лагерем люди Мейв. В это время раздался резкий неприятный женский голос:
— Кухулин!
Но я никого не видел. У меня возникло ощущение, что последующие события, какими бы они ни оказались, по крайней мере, уж точно не улучшат моего настроения.
— Я Кухулин. Кто меня зовет?
— Мы. Остановись и поешь с нами.
Мы проехали еще несколько ярдов и увидели их. Мое ощущение меня не обмануло. Их было трое — трое старух, одетых в лохмотья. Каждой из них было не меньше семисот девяноста девяти лет, и я понял, что ничего хорошего от них ждать не следует. Они сидели вокруг вялого огня, над которым был установлен самодельный вертел. На вертеле поджаривалась собачья туша. Я бы с радостью попытался убедить себя, что это маленький теленок или поросенок, но они, как будто нарочно, оставили голову, чтобы мы наверняка знали, что это именно собака.
— Только не это! — пробормотал я.
— Не побрезгуйте, поешьте с нами, — снова крикнула та ведьма, которая сидела ближе к нам, подзывая нас костлявыми руками.
Она ухватилась за палку и потыкала в почерневшее мясо. Горячий жир закапал в огонь, пламя ярко вспыхнуло, и мы почувствовали резкий запах горящей плоти. Лошади принялись встревоженно топтаться на месте, явно испытывая желание поскорее покинуть это место, и я чуть было не отпустил поводья. Одна из старух, должно быть, прочитала мои мысли, потому что вдруг вскочила и стала перед нами. Когда она подняла руку в приветственном жесте, лохмотья распахнулись и я увидел сморщенные груди, висевшие, как пустые кошельки.
— Поешь с нами, Кухулин.
— Я не могу, — ответил он.
Его голос звучал как-то странно, и я повернулся к нему. Он уставился в костер так, словно это были врата Харона.
Старуха уперлась руками в бедра и презрительно процедила:
— Герои не всегда были такими высокомерными! — После чего шагнула вперед, а ее товарки вскочили со своих мест и присоединились к ней. — А говорили, что Кухулин не гордый. Неужели он стал настолько великим, что вкушает лишь лучшие яства с серебряной тарелки? Неужели простая пища в обществе бедняков уже недостаточно для него хороша? Разве законы гостеприимства уже ничего не значат? — Она пренебрежительно махнула рукой. В ее голосе звучало приглушенное, но хорошо мне знакомое шипение. Я понял, с кем мы столкнулись.
— Вы пригласили нас, и этого достаточно, — ответил я. — Но принять ваше приглашение Кухулину мешает вовсе не гордость. А есть он не обязан.
В моей руке оказалось копье, и я поднял его повыше, чтобы они могли его увидеть, но они не обратили на копье никакого внимания. Та, что демонстрировала нам свои прелести, плюнула лошадям под ноги. Лошади, и так уже достаточно встревоженные, испуганно отпрянули от нее. Я уже собирался было спрыгнуть на землю и убрать старую каргу с дороги, но Кухулин схватил меня за руку.
— Нет, причина не в этом, — сказал он. — Мне запрещено. Это гейст.
Моему терпению пришел конец.
— Это смехотворно! Ты герой Ольстера, герой всей Ирландии. Почему ты тратишь время впустую на препирания с этой сушеной летучей мышью, когда тебя ждут армии, с которыми можно померяться силой!
Кухулин ответил мне с грустной улыбкой:
— Гостеприимство обязывает. Ты уже должен это знать.
Румянец полностью исчез с его лица. Куллан наложил на него обет, запрещавший принимать в пищу собачатину. Предлагать Кухулину жареную собаку было все равно, что угощать Ромула и Рема волчатиной, все равно, что предлагать человеку кусочек его собственного ребенка. Для Кухулина нарушить гейст означало согрешить, нарушить требования богов, даже еще хуже — согрешить против самого себя. Но, с другой стороны, законы гостеприимства считались у ольстерцев священными, и герои никогда не отказывались от угощения, в противном случае они не могли считаться настоящими воинами. Итак, пока Мейв предавала Ольстер огню, мы должны были решать возникшее противоречие между двумя нормами общественного поведения. Старая карга все еще преграждала нам дорогу. Я взялся за кнут, но Кухулин снова мне помешал. Он поднял руку в просительном жесте.
— Не могли бы вы освободить меня от этой обязанности? — обратился он к старухе.
