Наступила долгая тишина, словно все мужчины и все женщины перестали дышать. Эмер опустила руки. Она проводила взглядом тело, которое заносили в гробницу, подождала, пока выйдут воины, несшие тело Кухулина, затем вошла сама. Она легла подле Кухулина и прикоснулась губами к его губам. Наполнив легкие его холодным дыханием, она сделала свой последний вздох и отдала ему свое дыхание.
Коналл вошел в гробницу и остановился, наблюдая за ними, словно чего-то ждал. Потом он поклонился и оставил их. Вход завалили огромным камнем, и гробница оказалась запечатанной навсегда.
Копье не прикончило меня, хотя и знаменовало конец Короля колесничих. Единственное, что я умел делать более-менее хорошо, так это управлять лошадьми, а после того как копье повредило мне грудь, я больше не мог этим заниматься. Или все же третьим королем был не я, а Эйлилл, который в определенном смысле тоже умер в тот день, хотя его сердце продолжало биться. А может быть, просто мир стал таким, что уже нельзя даже положиться на пророчества.
Я долго лежал на земле, поскольку в спешке обо мне забыли сначала те, кто побежал смотреть, как умирает Кухулин, а потом те, кто решал, следует ли пускаться вдогонку за Мейв. Было бы неплохо, если бы кому-нибудь все же пришло бы в голову проверить, действительно ли я умер.
Следует сказать, что если бы не Оуэн, я бы, вероятно, умер. Почти слепой, изнемогающий от боли, он бродил среди трупов и сломанных колесниц и выкрикивал мое имя. Услышав его голос, я попытался отозваться, но в груди сразу полыхнуло огнем. Я почувствовал его руку на плече и, должно быть, именно тогда потерял сознание.
Очнувшись, я почувствовал себя точно так же, как в первый раз, когда я оказался в Ольстере, — я лежал, уставившись в потолок, и ощущал, что мне тепло и уютно. Потом я пошевелился, и мне показалось, что у меня в венах вместо крови — раскаленное железо.
