— Представляю, как это обрадовало Мейв, — с едким сарказмом произнес я.
Оуэн только кивнул.
— Как бы то ни было, сейчас это настоящая громадина и самый ценный производитель. Когда они последний раз пытались вернуть его в родное стадо, он потоптал и поранил рогами несколько скотников. Мейв заявила, что он не стоит таких жертв, и отдала его Эйлиллу.
— Теперь я все понял. Это была щедрость, стоившая ей победы.
По мере того как все осознали, что Мейв проиграла, шум постепенно стих, и все уставились на королеву. Она замерла на несколько ударов сердца, а затем поднялась с трона, побелев от бушевавших в ней эмоций. На Эйлилла она даже не смотрела. Король также встал и поднял руку, призывая к тишине. На этот раз стало абсолютно тихо.
— Я отдаю белорогого быка Финбеннаха моей супруге Мейв, свободно и без колебаний. То, что раньше принадлежало ей, я сейчас возвращаю.
Некоторые из собравшихся заговорили о великодушии Эйлилла, но слова тут же застряли в их глотках, когда Мейв резко повернулась к королю с дрожащим от гнева лицом. Сила ее взгляда, казалось, заставила Эйлилла отступить на шаг. Мейв ничего не сказала, но повернулась на одном каблуке, описав своим плащом широкий круг, и сбежала с платформы. Эйлилл остался в одиночестве, а его лицо и тело сжались, как у старика. Казалось, Мейв напоследок пнула его изо всех сил. Затем Эйлилл огляделся и, увидев, что все смотрят на него, несколько приосанился и последовал за ней.
После этой сцены события действительно стали развиваться очень быстро.
Я потащил Оуэна в сторону, где нас не могли услышать из толпы.
— Мы должны сейчас же уезжать, — прошептал я, — удирать, пока им не до нас.
Оуэн воззрился на меня с крайним удивлением.
— Ты что, с ума сошел? — спросил он слишком громко, и я сделал ему знак говорить потише, поскольку заметил, что к нам повернулись несколько голов.
— Ты сошел с ума? — спросил он снова, но уже тише. — Сейчас происходит именно то, ради чего Конор послал нас сюда. Все жители Коннота навеселе и начинают болтать не только о пиве, лошадях или женщинах, и не слишком заботятся о том, слышим ли мы их или нет. И в такое время ты намерен бежать?
В его словах был резон, хотя предчувствие говорило мне, что мы должны побыстрей уносить ноги. Оуэн хитро усмехнулся.
— Кроме того, — сказал он, — разве все это не забавно?
Я неожиданно понял, что Оуэн открыл для себя политику. Римляне воспринимают политику как нечто само собой разумеющееся, но интриги и домыслы, догадки, сбор компромата, поиск покровителей, торговля влиянием, закулисные интриги, удары в спину — все эти излишества и извращения, делающие двор местом, которое одновременно притягивает и ужасает, — все это было новым для Оуэна. Понятно, ему потребуется опыт и время, прежде, чем удастся во всем разобраться, но главное — то, что он воспринял саму идею. Теперь он уже мог разглядеть схемы и направления, о которых раньше даже не задумывался. Для меня все эти хитросплетения были уже пройденным этапом, и я не хотел больше иметь ничего общего с политическими интригами, мне нужны были только мир и спокойствие. Оуэн проклинал мою позицию стороннего наблюдателя, так как жаждал приобщиться к тому, что мне было хорошо известно и от чего я сознательно отказывался. Он напоминал мне ребенка, стремящегося совершить свои собственные ошибки, и в то же время я понимал, что он вполне самостоятельный человек. Впрочем, какое мне до этого было дело? Сейчас собственная безопасность заботила меня больше всего на свете, так что мне оставалось только пожать плечами.
— Ладно. Мы пока останемся, но только не говори потом, что я тебя не предупреждал. Стой на месте и слушай, что говорят, а мне нужно выпить. Похоже, день сегодня будет длинным.
Я оказался прав. Вооружившись кубком и бурдюком пива, я слонялся в толпе, вслушиваясь в разговоры, дружелюбно улыбаясь своей самой отрешенной пьяной улыбкой, если кто-нибудь начинал на меня косо смотреть, и предлагал выпить, если на меня смотрели подозрительно и слишком долго. В результате люди или становились моими друзьями или с отвращением отворачивались. Меня устраивали оба варианта. Несколько раз я встречался с Оуэном, но мы избегали друг друга. Порознь мы ничего не значили, но вместе превращались в шпионов.
Уже вечером, изнемогая от усталости, с заплетающимися ногами (думаю, что политика уже не казалась Оуэну такой забавной, как раньше), мы с Оуэном оказались сидящими среди толпы, на противоположных сторонах одного из больших костров, устроенных для согревания гостей ночью, до отправки их домой на следующее утро. Мы с Оуэном не подавали вида, что знакомы, и не встревали в беседу, чтобы в нас по акценту не узнали иностранцев.
— Она просто так, без драки, не сдастся.
Говоривший был дородным мужчиной среднего роста с большой бородавкой на щеке, портившей его лицо, в остальном довольно привлекательное. Он вещал тоном человека, которого не удивишь сюрпризами, приготовленными для него жизнью или его королевой. Ему отвечал мрачного вида воин с глубоким шрамом от меча на одном из предплечий.
