Родители всегда любят своих детей, даже если окружающие считают их полным ничтожеством. Эта любовь выражается по-разному, но она есть, и ничего с этим не поделаешь. Невыносимо больно видеть, как угасает твое дитя, а ты не можешь ему ничем помочь. Ты готов оказаться на его месте, но тебе не по силам произвести такой обмен. И самое большое облегчение может принести лишь осознание того, что опасность миновала. Нет, девочка еще не выздоровела, и барон это прекрасно понимал. Пока сделан только первый шаг, но этот шаг — уже не к могиле, а от нее.
— Трактирщик!
— Да, ваша милость? — Адам тут же материализовался перед бароном.
— Вот, это тебе за то, что вчера оказался дерзок и дерзость твоя пошла на пользу моей дочери. — С этими словами Мерхайм бросил на стол туго набитый кошель.
Хм… Однако спесь не мешает ему быть щедрым. Адам мог поклясться, что в кошеле отнюдь не серебро. К тому же там столько, сколько ему не заработать не то что в трактире, но и промышляя всеми темными делишками. Ну да, он не святой — пробавляется связями с лихим народцем и контрабандой. Правда, особо не зарывается. Но все, что касается матушки Аглаи…
— Прошу прощения, ваша милость, но за постой баронессы и стол здесь слишком много, — нервно сглотнув — уж больно велик соблазн, — ответил Адам.
— Ты отказываешься от вознаграждения?
Нет, ну чего злиться-то? Никто ведь не заламывает цену и не покушается на твое золото. Наоборот, все оставляют тебе, до последнего серебреника. Вот поди пойми этих благородных!
— Вы простите меня, ваша милость. Я бы с радостью принял столь щедрую награду, но не могу. Еще родитель мой мне заповедал заботиться о матушке Аглае, как о родной матери, и даже не пытаться заработать на ней хотя бы серебреник. Да я и отношусь к ней, как к матушке. И сына ее на ноги поставил, воспитывая, как младшего брата.
— Впервые встречаю столь честного трактирщика. Но ведь такого быть не может!
— Беды на наш род обрушатся, коли за ее дар начнем брать плату. А мне этого не нужно, — вздохнул трактирщик. — И ей не предлагайте. Бесполезно это. Да и не знает она, что такое серебро или золото. Ее даже их блеск не прельщает. Покрутит в руках, покрутит да и выбросит.
— А как же плата за постой?
— Тут все честь по чести. Я же не предлагаю остаться у меня в трактире, ее милость сама изволила. За девочку ничегошеньки не прошу, она в гостях у матушки Аглаи. Только за комнату, что занимает баронесса, но плата самая обычная. А коли не останется, так и того не надо.
— Выходит, ты связан обетом, — понял все до конца барон.
— Это так, ваша милость, — вздохнул трактирщик.
— Бедолага. Это же, получается, каждый тебе предлагает золото, а ты должен отказываться.
Ну вот, нормальный же человек. Может и без высокомерия вести себя. Вот только не ту тему он выбрал для шуток. Адаму такие шутки — как если за причинное место ухватить да сжать изо всех сил. Но тут уж он бессилен. А главное, не только из страха он себя так ведет, но и от искренней любви к этой женщине, которую чтил даже выше покойной матери.
— Ладно, не расстраивайся так, трактирщик. Сколько у тебя комнат?
— Две, ваша милость.
— Ну тогда я займу обе на все время, пока Агнесса будет здесь. И слуг моих принимай на постой. Сараи-то найдутся, чтобы разместить?
— Это как плата получится? — усомнился Адам.
— Понимай как знаешь. Но с другой стороны, ты меня не зовешь, людей размещать не предлагаешь. Это я переезжаю к тебе из другой гостиницы.
— Но плата обычная, — тут же поспешил уточнить Адам. Беды — они никому не нужны, а уж ему-то в последнюю очередь.
— Ну что ты упрямишься? Мясо наисвежайшее, еще и часу не прошло, как тот барашек на лужке пасся. Ну не могу я, болею. Понимаешь? Давай не упрямься и ешь. Вот же упрямец! Ну тогда сиди голодный.
Отчаявшись накормить своего питомца, мужчина героического сложения бросил кусок мяса в клетку, впрочем, открытую. Потом устало вздохнул и, переломившись в поясе, упер ладони в дрожащие колени. Вообще-то его можно назвать и стариком, потому как на вид ему лет шестьдесят, а то и больше. Однако, глядя на эту живую гору, все такую же крепкую, как в годы своего расцвета, меньше всего думаешь о старости. Сила легко угадывалась, несмотря на то что вид у него сейчас не самый бодрый.
Что-то он совсем расклеился. Уж и не помнит, когда в последний раз так болел. И с чего бы это? Неужели тот дождь, под который он попал на охоте, виновен в его хвори? А может, это старость решила все-таки заявить на него свои права? Жизнь он прожил бурную. В ней было все: от нестерпимо палящего солнца до ледяного холода и сырых подземелий. Причем в последнем месте ему доводилось бывать в различном качестве.
Он лично вел дознания и был знаком со многими пыточными во многих замках. Он же являлся и узником самой глухой темницы в королевской тюрьме, для особо опасных преступников. Там он провел ровно год. Даже его самые верные шпионы не рискнули ему помочь. А может, попросту обрадовались, что тот, кто держал их в ежовых рукавицах, сейчас неспособен им ничего сделать.
