«Seat» выехал с парковки на тёмное, залитое дождём шоссе. Капли стучали по лобовому стеклу. В свете фар мелькнул большой зелёный указатель. Стрелки, направленные в разные стороны. На одной из них было написано: «Genova / Ventimiglia / France».
Хавьер повернул руль, и старая машина, натужно гудя, влилась в поток, направляющийся на запад. Навстречу прошлому. Навстречу единственному шансу, который, скорее всего, их убьёт. В салоне пахло мокрой дорогой и остывшим страхом. Впереди была только ночь. И очень, очень долгий путь домой.
В Марселе Марко дал им не только рагу, но и ключ от старого фургона и пачку евро. “На первое время хватит”, — буркнул он. Денег хватило ровно до Малаги, где фургон испустил дух, а остаток ушёл на покупку ржавого “Сеата” у подозрительного типа в порту.
И только теперь, свернув на знакомое шоссе, Хавьер позволил себе вздохнуть. Или застонать.
Воздух ударил в лицо, как раскалённая тряпка.
Жара Андалусии не грела — она душила. После недель в сером, промозглом аду севера этот воздух был пыткой. Густой, тяжёлый, пахнущий пылью, горячим асфальтом и горьковатой нотой дикого розмарина, он забивался в лёгкие, высушивая их изнутри. Солнце превратилось в белый молот, бьющий по черепу.
Старый «Сеат» дребезжал каждой деталью, протестуя против раскалённого шоссе. Кондиционер умер ещё при Франко, и окна были опущены до упора. Хавьер вёл машину, положив левую руку на раскалённую раму двери. Кожа на костяшках, покрытая сеткой старых шрамов, казалось, вот-вот задымится.
Он был дома. И это было хуже любой вражеской территории. Здесь враг сидел за рулём.
Он смотрел на дорогу, но видел призраков. Каждый выжженный холм, каждая роща скрюченных олив — всё было спусковым крючком. Память оказалась минным полем, и он вёл машину прямо по его центру.
Вот поворот на Аркос-де-ла-Фронтера. Он помнил эту дорогу.
Ему двенадцать. Солнце такое же безжалостное. Люсии восемь, она стоит позади, маленькая фигурка в выцветшем платье. Местные мальчишки, трое, все старше, только что отобрали её тряпичную куклу. Её единственное сокровище.
Он, старший брат, обещал вернуть.
Он не пошёл к ним. Нашёл за углом камень поувесистее и ждал. Догнал того, что был с куклой, и ударил. Короткая, злая драка. Он вернулся с разбитой губой и грязной куклой. Готовый к благодарности.
Но её там не было. Он нашёл её через час у ручья. Она не ждала. Просто ушла, решив, что он её бросил. Как и все.
— Хавьер.
Голос Лены вырвал его из прошлого. Он моргнул. Костяшки пальцев побелели на руле.
— Что? — его голос прозвучал хрипло и чужим.
Она сидела рядом, прямая, словно проглотила стальной стержень. Даже жара, плавившая всё вокруг, не могла согнуть её. На бледном лбу блестели капельки пота. Она сняла свой неизменный тёмный пиджак и осталась в простой серой футболке, но всё равно выглядела неуместно в этом мире выжженных красок.
— Мы проехали Вильямартин, — сказала она, глядя на экран ноутбука. — По моим расчётам, до координат, которые ты указал, ещё сорок два километра.
— Я знаю.
Тишина. Только гул старого мотора и оглушительный стрекот цикад, похожий на помехи в радиоэфире. Белый шум природы. Хавьер искоса посмотрел на Лену. Она не слушала свои наушники. Здесь внешний шум был сильнее.
— Мой брат… — сказала она так тихо, что слова почти утонули в гуле. — Он не любил жару. Говорил, она делает мысли медленными. Вязкими.
Хавьер промолчал, сильнее сжимая руль. Это была первая личная деталь, которой она поделилась просто так. Он не знал, что с этим делать. Слова сочувствия застревали в горле, фальшивые и ненужные.
— Ты уверена, что коробка там? — спросила она, возвращаясь к делу. — Спустя столько лет.
— Уверен, — отрезал он резче, чем хотел. — Просто смотри за Люсией.
Он бросил взгляд в зеркало. Сестра сидела на заднем сиденье, её голова безвольно склонилась набок. Словно манекен со сломанным механизмом. За последние дни она не произнесла ни звука. Только иногда её палец начинал чертить в воздухе невидимые диаграммы, и у Хавьера свело мышцы вдоль позвоночника.
Они проезжали мимо древнего, полуразрушенного римского акведука. И в этот момент Люсия дёрнулась.
Резкий, судорожный рывок. Голова выпрямилась. Глаза остались пустыми. Губы, бледные и сухие, приоткрылись.
И она произнесла одно слово. Чисто. Ясно. Безжизненным голосом протокола.
— Папа.
Это не было криком или просьбой. Это был факт. Словно из лёгких разом выбили весь воздух. Не «Кассиан». Не «Эхо». А слово, которое было ещё страшнее.
Его отец. Жесткий, сломленный алкоголем человек, чья любовь была тяжелее его кулаков.
Хавьер резко ударил по тормозам. Машину занесло, и она остановилась на пыльной обочине. Он сидел, вцепившись в руль, и тяжело дышал.
— Что это было? — голос Лены был напряжённым. — Это… часть протокола?
Хавьер не ответил. Он смотрел в зеркало. Люсия снова обмякла. Но слово застряло в раскалённом воздухе машины, плотное и реальное, как пуля. «Пастырь» не просто использовал его прошлое. Он препарировал самые гнилые раны Люсии.
— Поехали, — прохрипел он, снова выжимая сцепление.