Мали. Одно слово. Но оно было спусковым крючком. Вспышка. Жара, песок, порох. Крики. Он увидел это так ясно, будто это было вчера. Засада. Клаус, «Ястреб», прикрывал их отход. Он видел, как пуля вошла тому в грудь. Видел, как он упал. Он сам внёс его имя в список потерь.
— Этого… не может быть, — прошептал Хавьер. — Он мёртв. Я сам видел.
— Физически он, возможно, и был мёртв, — сказала Лена. — Но имплант «Шума» продолжал функционировать. Его тело сохранили. Перепрограммировали. Превратили в оружие. И активировали, когда вы понадобились.
Она сделала паузу, давая ему время осознать. Затем нанесла последний удар.
— Протокол «Пастырь» не активирует случайных агентов. Он ищет носителей через точки соприкосновения. Через ваше прошлое, Хавьер. Через операции «Аквилы». Это не просто сеть. Это карта ваших грехов. И ваша сестра — в самом её центре.
Тишина в подвале давила, становилась почти осязаемой. Капли воды, падающие с потолка, звучали как удары молота по наковальне.
Хавьер смотрел на безмятежное лицо Люсии, и впервые его охватил не гнев, а ледяной, всепоглощающий ужас. Он бежал не от безликой корпорации. Он бежал не от шпионов.
Он бежал от призраков, которых сам же и породил. И они пришли забрать его сестру.
Союз с этой женщиной больше не был выбором. Это была единственная пуля, оставшаяся в его магазине.
Дмитрий Воронов не любил спешки. Он считал её признаком скудости ума и ресурсов. Спешка была инструментом мясников и биржевых маклеров, но не архитекторов. А он себя, без сомнения, числил по ведомству архитекторов.
Никакого стекла и хрома, никаких панорамных окон с видом на суетливый город. Только тёмное, почти чёрное дерево книжных шкафов с редкими книгами по искусству и психологии. Стены, обитые тканью винного цвета, поглощали любой лишний звук.
Воздух, тёплый и плотный, пах свежесваренным в медной турке кофе — густо, смолисто.
Единственным ярким пятном была картина на стене — работа художника-бунтаря из шестидесятых. Абстрактная композиция из рваных линий и тревожных пятен, которую он разыскал в частной коллекции в Цюрихе. Называлась «Структура хаоса».
Воронов откинулся в глубоком кожаном кресле, которое отозвалось тихим, усталым скрипом. На огромном, встроенном в стену экране разворачивалось немое кино. Десятки окон с камер наблюдения вокзала в Гамбурге показывали одну и ту же сцену: толпа, в одно мгновение обезумевшая, превратившаяся в поток мечущихся тел. Размытые фигуры в серой форме. И два силуэта — высокий мужской и хрупкий женский, — исчезающие в этой мешанине.
— Посмотри на это, Антон, — сказал Воронов, не повышая голоса. Его тон был бархатным, неторопливым, словно он комментировал неудачную постановку. Он медленно помешивал крошечной серебряной ложечкой кофе в фарфоровой чашке. — Какая грубая работа. Шумно, без капли изящества. Они пытаются оперировать скальпелем как топором.
В углу комнаты, за терминалом, похожим на пульт управления полётами, сидел Антон «Сыч». Молодой, с вечно усталыми глазами и копной взъерошенных волос, он был полной противоположностью своему начальнику. Его пальцы не порхали, а били по клавиатуре — коротко, точно, без лишнего движения.
— Они спугнули цель, — бросил Сыч, не отрываясь от монитора. Голос сухой, как треск статики. — Орлова ушла с Рейесом. Потеряли обоих.
— Потеряли? — Уголки губ Воронова под усами дрогнули в усмешке. Он поставил чашку на блюдце с мелодичным стуком. — Голубчик, они не потеряли их. Они просто сменили декорации в нашей пьесе. Леночка — умная девочка. Она думает, что вырвалась на свободу, но на самом деле просто бежит по коридору, который мы для неё построили. Она приведёт его к нам. Нужно лишь дать ей достаточно длинный поводок.
Сыч на секунду замер. — Или он её убьёт. Он бывший «Аквила». Нестабильный. В его досье три случая немотивированной агрессии. Он непредсказуем.
— Вот это и есть самое любопытное! — Воронов с видимым удовольствием откинулся на спинку кресла. — Непредсказуемость. Этот Рейес — не пешка. Он дикая карта. Словно персонажа Достоевского забросили в мир холодных технологий. Он действует на инстинктах, на вине, на ярости. Он сломает все их алгоритмы.
Воронов сделал глоток кофе, закрыв глаза. Он наслаждался моментом, раскладывая партию в своей голове. Хелен Рихтер и её корпоративные псы видели лишь угрозу, которую нужно ликвидировать. Глупцы.
Он же видел уникальный экземпляр, шедевр. «Пастырь» в его первозданном виде, охраняемый таким берсерком, как её брат, — это было не оружие. Это было произведение искусства. Искусство, которое он намеревался понять, разобрать и собрать заново. Но уже под своим именем.
Он открыл глаза. — Они побегут. Им понадобятся деньги, укрытие. Рейес потянется к своему прошлому. К тем, кому ещё может доверять. Найди мне всё о его старом друге… Марко. Владелец бара в Марселе. «Le Trident». Пора двигать фигуры.
Сыч молча кивнул, и его пальцы снова забегали по клавиатуре.