Я давно не видел Фердию и уже забыл, какой он огромный. Он стоял на берегу ручья, словно статуя Августа (только гораздо выше), величественно положив одну руку на древко огромного копья, острие которого было устремлено в небо, а другой придерживая щит высотой с обычного человека, свободно висевший у него на боку. Солнце стояло высоко, и свет, проникая сквозь его рыжие волосы, создавал вокруг них огненный ореол, от которого было больно глазам. Он ступил на мелководье, постукивая нашитыми на куртку роговыми пластинами. Они издавали хруст, словно насекомые в жаркую ночь. Лицо Фердии было угрюмым и сосредоточенным.
Неожиданно на его губах расцвела улыбка. Когда он улыбался, казалось, что открывается дверь, впускающая свет дня в темную комнату.
— Рад снова тебя видеть, Кухулин.
Кухулин ответил ему холодным взглядом.
— Я ожидал увидеть кого угодно, но только не тебя.
— Значит, мне повезло, — со смехом воскликнул Фердия. — А почему ты не рад?
— Я не думал, что придешь именно ты.
Фердия слегка пожал плечами, и его улыбка стала несколько более напряженной.
— Я должен был прийти. Я надеялся, что тебя здесь не будет.
Выражение лица Кухулина не изменилось.
— Ты же знаешь, что я поклялся оставаться здесь до тех пор, пока все не закончится. Неужели ты в самом деле думал, что меня не окажется там, где я обещал быть?
Наступило молчание.
— Нет. Я знал, что ты будешь ждать меня здесь.
— Вот именно.
Лицо Кухулина вдруг потемнело от нахлынувших чувств. Я знал, что до этого момента он не допускал мысли, что его противником окажется Фердия, и даже сейчас не мог поверить своим глазам.
— Что же они предложили тебе такого, ради чего ты даже решился попытаться меня убить? — с горечью спросил он. — Может быть, Финавир? Они предлагали ее всем, кому ни попадя. — Он произнес имя дочери Мейв, словно сплюнул попавший в рот кусок гнилого яблока. — Многие воины умерли здесь с ее образом в душе и именем на губах.
Фердия пожал плечами.
— Это вопрос чести, — сказал он. — Если бы ты оказался на моем месте, ты бы тоже пришел.
Мне показалось, что голос его звучал неуверенно, словно он испытывал неловкость.
В тихом голосе Кухулина смешались горечь и готовность покориться судьбе.
— Я бы этого не сделал. Я бы не пошел против тебя. Никогда бы не пошел против тебя. — Он протянул раскрытую ладонь. — Значит, ты готов убить меня ради дочери Мейв и чести Коннота, по крайней мере, ради того, что осталось от этой чести? Разве это достойный поступок, Фердия? Придя сюда, ты тем самым подтверждаешь, что один из нас должен умереть. Разве это достойно брата?
Он задел Фердию за живое.
— Ты говоришь о достоинстве и чести? А достойно ли поступил Конор, когда похитил Дердру и сжег дом Красной Ветви? Достойно ли он поступал, строя козни и прибегая к обману, нарушая данное слово и убивая Найзи, его братьев и сына Фергуса после того, как оказал им гостеприимство? Много ли чести в том, чтобы называть такого человека своим королем? Да, сегодня я действительно явился, чтобы вступить с тобой в поединок, но причина, по которой этот поединок вообще стал возможен, заключается в том, что ты находишься здесь как защитник Конора. — Он понизил голос, и слова его зазвучали спокойнее. — Покинь это место, и я гарантирую тебе защиту. Ты не имеешь никакого отношения к этому спору. Твои земли не пострадают, и в один прекрасный день мы снова встретимся как друзья.
На лице Кухулина появилась жесткая кривая усмешка.