Та отошла в сторону и махнула рукой, показывая, что мы можем ехать.
— Убирайся! — закричала она. — Убирайся и забери с с-с-собой наши проклятия! Мы расскажем об этом дне многим бардам, и они всем поведают о чрезмерной гордыне Кухулина, который оказался с-с-слишком великим, чтобы разделить трапезу с обычными людьми!
Шипение в ее голосе было таким же, как в ту ночь, когда она забралась в мою постель, которую я делил с Найм. Мне не нужно было повторять дважды. Я щелкнул вожжами, и колесница сорвалась с места. Кухулин перехватил вожжи и резко их натянул. Лошади встали на дыбы, и колесница остановилась.
— Погоди, — сказал он и слез на землю.
— Неужели ты позволишь морочить себе голову?! — закричал я. — То, что они пытаются сделать, совершенно очевидно, они… — Он не останавливался. — Кухулин! Не делай этого! Я знаю, кто они такие, это…
Он поднял руку, заставив меня замолчать.
— Все в порядке, — сказал он. — Я тоже знаю, кто они такие. Все нормально. — Он помолчал и распрямил плечи. — Вообще-то говоря, это не имеет значения.
— Имеет! Ты…
Он сделал это. Кухулин подошел к костру, схватил заднюю ногу собаки левой рукой, оторвал ее, и поднес ко рту все еще шипящий жиром кусок. Он усмехнулся старухам и вонзил зубы в мясо. Женщины принялись хохотать, чуть не захлебываясь от восторга. Его рука безжизненно повисла, и мясо вывалилось из ослабевших пальцев на землю. Он схватил правой рукой пылающую ветку и завертел ее над головой, осыпая старух целым дождем искр и горящего дерева. Они завизжали, обожженные огнем. Внезапно вспыхнувший ослепительный свет заставил меня прикрыть глаза и заслониться рукой, а когда я снова посмотрел, то не было уже ни старух, ни костра, ни собаки.
Кухулин забрался в колесницу, и я заметил, что его левая рука продолжает висеть, словно плеть, и вдобавок он приволакивает ногу, словно в ней усохли мышцы. Я пришел в ужас.
— Что с тобой? Почему ты?..
Теперь он выглядел гораздо спокойнее. Улыбнувшись, он ответил:
— Друг мой, со мной все в порядке. Поехали дальше.
Голос его был мягким, но в нем чувствовалась решимость. Никаких больше криков о том, чтобы рассчитаться с коннотцами, никакого отчаянного желания побыстрее вступить в бой. Просто: «Поехали дальше». Я дал команду лошадям, и они неспешно поскакали вперед. Продолжая управлять колесницей, я краем глаза увидел, как он взял правой рукой левую, поднял ее и отпустил. Она упала так, словно в ней были перебиты все кости и рассечены все мышцы. Именно этой рукой он взялся за собачью ногу, а собака была его символом. Поэтому рука, которая осквернила его символ, должна была понести наказание. Я мог потратить весь день, объясняя Кухулину, что на самом деле он совершенно здоров, но это все равно ничего бы не изменило. Он отведал собачатины, и его рука, защищавшая его в бою щитом, больше не действовала.
Некоторое время мы ехали молча. Ярко сияло солнце, а по обеим сторонам дороги проглядывали первые весенние цветы. Подумав о наступающей весне, я представил буйство цветов, жужжание насекомых, и, несмотря на ситуацию, в которой мы оказались, погрузился в мечтательную полудрему. Я вспоминал весну в Италии, где насекомые жужжали весь день напролет, и постоянно мелькали в воздухе. Теперешнее ощущение было таким же.
Впрочем, жужжание становилось очень громким, слишком громким. Я встрепенулся и посмотрел на Кухулина. Он стоял прямо, словно его спина обо что-то опиралась, и смотрел вперед, как фигура на носу корабля.
Насекомые исчезли. Вместо них нас окружали звуки, явно издаваемые людьми. Я слышал повелительные окрики, визг ободьев, задевающих твердые кочки, скрип металла, трущегося о металл, резкий цокот копыт на камнях и сотни других звуков, которые производят люди, движущиеся походной колонной. Я огляделся по сторонам. Нас окружала густая стена деревьев, и никаких людей видно не было, и тем не менее мы находились среди них.
— Коннотцы? — спросил Кухулин, приподнимая бровь.
Я пожал плечами.
— По крайней мере, не ольстерцы.
Все ольстерцы валялись в своих постелях, корчась от боли. Люди, передвигавшиеся в таком количестве, были врагами, откуда бы они ни шли. Кухулин улыбнулся и ухватил целую пригоршню дротиков. Он прислонил их к стенке колесницы и прижал ногой. Потом достал пращу и повесил на шею мешок с сушеными мозгами, чтобы их можно было быстро доставать. Я знал, что у меня самого вряд ли будет время для непосредственного участия в бою, но, тем не менее, на всякий случай позаботился, чтобы под рукой было несколько копий.
— Готов? — спросил Кухулин.
Я кивнул.
— Куда?
Он поднял омертвевшую руку здоровой рукой, используя ее в качестве указки, и рассмеялся.
— Вперед. Рано или поздно мы встретимся с ними.
Когда меня в последний раз посетили дочери Калатина, это привело к тому, что я всю оставшуюся жизнь стал ощущать холод в костях. Я чувствовал этих чудищ внутри себя, чувствовал, как сердце сжимают их худые жесткие пальцы, но мне ничего не оставалось делать, как только неподвижно лежать и смотреть сон, который они мне навеяли.