— Похоже, ты прав.
Оуэн и другие барды очень серьезно подходили к роли хранителей истории своего народа, однако наибольшее удовольствие им доставляло их привилегированное положение в том, что касалось распространения старых добрых сплетен. О Кухулине и Эмер говорили все, но, рано или поздно, эти истории в приукрашенном виде снова попадали к Оуэну. Я не знаю, выдумывал ли он все полностью или старался по возможности придерживаться фактов, но мне точно известно, что от всего этого он получал огромное удовольствие. Он часто рассказывал о том, как подруги Эмер поведали своим отцам о посещении Кухулином замка Форгалла и обо всем, что там случилось, а их отцы поспешили сообщить Форгаллу о его дочери и о странном мальчике, обещавшем ей руку и сердце, присовокупив к этому всевозможные красочные подробности и непристойные замечания, которые не захочется услышать ни одному отцу. Кроме того, жену Форгалла все еще тревожил дурной сон, увиденный ею за три дня до этого, — она никак не могла его забыть. В том сне ей привиделись различные неприятные последствия встречи Эмер с Кухулином. Форгалл в течение полутора дней сидел и раздумывал, как ему следует поступить. Потом он запряг колесницу, поехал в замок Кухулина и попросил, чтобы его проводили к нему.
Кухулин принял его весьма радушно, не зная, кто он таков. Форгалл выдал себя за галльского купца, подарил Кухулину вино, золото, ткани и другие ценные вещи, а еще больше товаров продал. Вечером третьего дня, накануне его отъезда, было устроено большое пиршество. Форгалл обращался с Кухулином как со взрослым, отчего юный хозяин замка испытывал к нему все большее расположение. Хотя другие ольстерские герои восхищались достижениями Кухулина, иногда им было трудно забыть о том, что он всего лишь десятилетний мальчик.
Форгалл притворился, что пьет предложенное Кухулином вино, а потом принялся рассказывать истории об ольстерских воинах. Он с похвалой отозвался о Кухулине, Коналле Кернахе, Коналле Победоносном и еще примерно о полудюжине других, преувеличивая их славу и значение их подвигов, слухи о которых, по его словам, достигли не только Галлии, но и более далеких краев. Впрочем, в основном он осыпал комплиментами хозяина замка. Кухулин как будто не казался возгордившимся от такой похвалы, однако и не высказывал своего неодобрения услышанному.
— И еще по всей Галлии разошелся слух, — продолжал восторженно восклицать галльский купец, — что Кухулин может двигать горы, сбивая их ребром ладони. Многие галлы хотели бы иметь в союзниках в борьбе против римлян или для обороны от других врагов такого воина, а также других воинов Красной Ветви, если бы только ольстерцы решили прийти в Галлию и показать свое умение!
— Мы все — воины Красной Ветви, — ответил Кухулин, смеясь над восторженными речами своего гостя. — Мы стремимся превзойти лишь друг друга для упрочения нашей славы и славы Ольстера.
Форгалл посмотрел на него и улыбнулся, вертя в руках пустой кубок.
— Но разве не гласит пророчество, что Кухулин будет величайшим из них, хотя жизнь его и будет коротка?
Наступила короткая пауза. Все ждали, что ответит Кухулин.
— В пророчестве говорится и о том, и о другом, — наконец произнес он, не поднимая глаз.
Форгалл не отступал.
— И все же сейчас Кухулин — лишь один из многих великих воинов Красной Ветви. Разве не наступила пора твоему мастерству соответствовать твоему положению, твоим стремлениям?
— Я все еще молод. Еще есть время.
Кухулин сохранял спокойствие, но Форгалл видел, что его слова задели за нужную струну. Было совершенно очевидно, что Кухулина уже посещали подобные мысли. Форгалл решил пойти еще дальше.
— Наверняка в Ольстере не осталось ни одного воина, который мог бы тебя научить чему-нибудь, чего ты не знаешь, — он повернулся к остальным гостям, говоря о Кухулине так, словно его не было вместе с ними. — Вот если бы Кухулин продолжил свое обучение под началом Домналла Милдмэйла из Альбы, тогда бы он мог вдвое улучшить воинское мастерство, а уж если бы пошел в ученики к Скиате и попрактиковался на ее острове, где бы ему ничего не мешало, — о, тогда бы ни один воин в Европе не смог бы выстоять против него!
Форгалл говорил с улыбкой на лице, обращенной ко всем присутствующим, однако сами слова были выпущены в Кухулина, словно камень из пращи, и камень этот попал в цель. Кухулин наклонился над столом, и его раскрасневшееся лицо выражало возбуждение и решимость.
— Клянусь Лугом, ты сказал то, о чем я думал в течение последних трех месяцев: в Ольстере не осталось человека, который мог бы меня еще чему-нибудь научить! Я поеду к тем людям, о которых ты говоришь, и научусь всему, что они смогут мне показать!
Лицо Форгалла расплылось в широкой усмешке.
— Тогда будь осторожен, ведь по крайней мере один из них — женщина. Но, тем не менее, Скиата — величайший воин на этих островах.
— Мужчина или женщина — я все равно отправлюсь к ним!
— Было бы очень жаль, если бы ты этого не сделал. Впрочем, завтра ты проснешься и забудешь о своем решении.
— Не забуду. Клянусь!