Так что да, он бывал здесь раньше; конечно, бывал.
Силясь воспринимать это как работу, как то, что он делал исключительно как часть своих обязанностей, он боролся с другим чувством — чувством вуайеризма, чувством чрезмерного вторжения, извращённым чувством, чувством отсутствия уважения, говоря себе, что всё это иррационально.
Она на работе.
Он тоже на работе.
Надо сохранять всё простым и чистым.
У него была связь с ней, прямая и сильная, поскольку сейчас Ревик был намного физически ближе к ней, чем обычно. Он сразу бы узнал, если бы что-то изменилось с её стороны, и задолго до того, как она приблизилась бы к своей квартире.
Часть его света также окружала викторианскую квартиру. Никто не смог бы подкрасться к нему или причинить ей вред, не тогда, когда он здесь.
Но он всё ещё чувствовал… дискомфорт.
Конечно, он был здесь не просто так.
Это не было выдуманной причиной или даже оправданием для того, чтобы сделать то, что, как он чувствовал, какая-то его часть навязчиво хотела бы сделать, даже если у него не было веской причины. Он не просто вторгся в её личное пространство по прихоти или чтобы удовлетворить какой-то свой интерес или любопытство. Он не так часто бывал в Сан-Франциско, чтобы иметь возможность отказаться от проверки определённых мер предосторожности, которые он ввёл в действие.
Проблема в том, что он чувствовал, что это ещё не всё.
Он мог чувствовать более личный интерес, бурлящий в его свете. Он мог чувствовать это, и от этого стоять здесь было намного более неуютно, чем он помнил по тем временам, когда стоял здесь в прошлом.
Задвинув дурные предчувствия на задворки сознания, он приказал себе просто игнорировать своё грёбаное «знание», игнорировать то, что подсказывал ему его свет, его интуицию, даже его совесть, и просто пройтись по грёбаному списку.
Используя небольшой органический инструмент, он осветил ярким светом один сегмент стены, тот самый участок, который скрывала дверь спальни, когда она была открыта. Через несколько секунд линии отсека, который он соорудил внутри штукатурки и дерева, засветились слабым голубым светом.
Щёлкнув тем же ручным пультом, он ввёл последовательность клавиш по памяти.
Послышалось тихое, едва слышное гудение.
В сегменте стены открылась органическая дверь, ровно настолько, чтобы Ревик мог разглядеть её очертания без света. Выключив инструмент, он подошёл и пальцами приоткрыл панель до конца.
Он вытащил пистолет, который спрятал там несколько месяцев назад, после того как улучшил меры безопасности в её жилплощади. Он сделал это после отъезда из России и до переезда в Лондон. Он проверил магазин и патронник, затем четыре дополнительных магазина, которые он бросил туда в качестве запасных, убедившись, что патроны сухие, механизмы пистолета работают безотказно, без пятнышка ржавчины, грязи или скрежещущих деталей.
Там же лежала пачка кровяных патчей, а также цветные контактные линзы, подходящие по размеру для Элисон, латекс для протезирования, желатин и силикон, несколько поддельных пластырей со штрих-кодом, чтобы заменить их обычные вытатуированные идентификаторы, как его, так и Элли, и пластиковые путы для… чего угодно.
Он также оставил там деньги, идентификационный чип и запасные незарегистрированные гарнитуры, шарф, два парика, смену одежды, одеяло для экстренной помощи и аптечку для видящих.
Всё это, казалось, по-прежнему пребывало в первозданном состоянии.
Ни крысы, ни насекомые не вторглись в тайник. В каморке было сухо.
Насколько он мог судить, ничего из содержимого не было потревожено.
Добавив к стопке ещё одну незарегистрированную гарнитуру, Ревик закрыл встроенную дверцу, проверив края пальцами, чтобы убедиться, что ни один шов не выступает над стеной. Закрыв дверь, он ещё раз проверил замок на всякий случай. Удовлетворившись, он прошёл по коридору в следующую гостиную и повторил ритуал с похожим закутком, который он построил там, недалеко от оригинального камина, переделанного в викторианский.
У него имелся ещё один тайник на кухне.
Четвёртый он соорудил в ванной.
Ему не нравилась мысль о том, что она может оказаться запертой в любой из этих комнат. Более того, учитывая её опыт общения со сталкерами, он не хотел рисковать, что бы ни говорил Совет.
Ревик твёрдо верил в планирование на случай непредвиденных обстоятельств.
Он ещё раз обошёл квартиру, напоминая себе планировку, отмечая изменения, вещи, которые она купила и добавила, в основном в мебели и гобеленах. В конце он снова оказался в её спальне, за чертёжным столом, где она сделала несколько набросков.
Пальцами в перчатках он осторожно приподнял защитную плёнку над самым верхним изображением, и любопытство взяло верх.
Он всегда был заинтригован её рисунками.
Даже когда она была маленькой, они очаровывали его.
Однако подняв лист, Ревик застыл, уставившись на новый рисунок и чувствуя, как что-то в его лёгких запинается и замирает.
Она всё ещё рисовала пирамиды.
Она всё ещё рисовала и горы тоже.
