Вскоре, дождавшись устойчивого попутного ветра, «Крепость» в сопровождении других судов, могущих ходить под парусами, вышел в открытое и беспокойное Азовское море, держа курс на юго-запад. Через трое суток с левого борта показалась Тамань. Эскадра медленно и целенаправленно пересекла неширокий пролив, в виду древних стен Керчи «Крепость» произвел холостой пушечный выстрел, подавая условную команду на остановку.
Загремели якорные цепи, корабли, выстроившись в два относительно ровных ряда, замерли, слегка покачиваясь на мелкой волне.
– Ерунда какая-то – а не крепость грозная! – оторвавшись от окуляра подзорной трубы, презрительно объявил Пётр. – Ни фортов тебе, ни бастионов! Стены и башни даже обвалились местами. Тоже мне, твердыня! А у самого причала болтаются всего четыре корабля серьёзных…
– Мин херц! – обрадовался Егор, наблюдая за берегом в свою подзорную трубу. – А турки-то засуетились, вона, сколько их высыпало на стены – чисто клопов на московском постоялом дворе! Все в шароварах разноцветных, ручонками размахивают…
Ещё через час к борту «Крепости» подошла одномачтовая фелюга с низкой посадкой и приняла на борт Егора и Алёшку Бровкина, разодетых по последней европейской моде: с многочисленными перстнями, оснащёнными крупными самоцветами, на пальцах и драгоценными брошами, воткнутыми в отвороты камзолов и нагрудные кружева, на левом боку у каждого болталось по длинной шпаге – в богато украшенных ножнах.
– Чисто ёлки новогодние, которые мы видели в Амстердаме! – восторгался Пётр. – Только жарко сейчас, вспотеете… Ну-ка духами побрызгайтесь иноземными. Больше лейте, не жалейте! Вы там, други мои, ужо, в грязь лицом не ударьте! Несите чушь всякую, важность напускайте… Главное, чтобы они эскадру пропустили мимо крепости – без единого пушечного выстрела. Как ты, Прокофий, говорил-то тогда, в избе у Апраксина?
– Удивить надо османов! – словно поцарапанная грампластинка, басом забубнил Возницын. – Если их сильно поразить, то они на всё готовы! Восток – дело тонкое…
В фелюгу, кроме Егора и Бровкина, уселись два переводчика посольских, по фамилиям Лаврецкий и Ботвинкин.
– Какими языками владеете, толмачи уважаемые? – строго спросил Егор.
– Турецким, персидским, арабским – оба владеем, – сообщил Лаврецкий.
– А европейскими – какими?
Ботвинкин, явно смущаясь, промямлил чуть слышно:
– Я по-аглицки могу, немецкий знаю немного, французский…
– Ну, вот и ясна диспозиция наша! – обрадовался Егор. – Я говорю на английском языке, поручик Бровкин – на немецком, Ботвинкин переводит это всё на русский, а Лаврецкий, в свою очередь, на турецкий… Блеск полный!
– Солидно получится! – одобрил Алёшка. Лаврецкий, удивлённо подёргав себя за длинный ус, нервно откашлялся и спросил нерешительно:
– А зачем всё это, господин генерал-майор? Я хотел сказать, что сложно оно как-то…
– Так надо, любезный мой! – Егор, входя в предстоящую роль, надулся от важности, презрительно подрагивая уголками выпяченных вперёд губ. – Не вашего ума это дело! И вообще, запомните хорошенько: меня зовут – сэр Александэр, я лорд и пэр английский, а поручика Бровкина кличут – маркиз де Бровки, с ударением на слоге последнем… Запомнили, доходяги? Ну и ладушки! Так нас османам и объявляйте…
Фелюга плавно пристала к низенькому каменному причалу, где их уже ждали два важных османских чиновника: в красных кафтанах, с белыми чалмами на головах, на ногах турок красовались розовые атласные туфли – с длинными острыми носками, круто загнутыми вверх.
– Эй, толмачи хреновы! – тихо скомандовал Егор. – Первыми вылезайте на причал, а нам с маркизом руки подавайте, да кланяйтесь пониже, кланяйтесь…
Воспользовавшись помощью переводчиков, они выбрались на керченский берег, осмотрелись по сторонам.
– Смотри-ка, маркиз, какие у османов туфли знатные! – радостно оповестил (на языке английском) Егор. – Только в таких, должно быть, бегать очень уж неудобно…
– Это точно, сэр Александэр! – поддержал его (на немецком языке) новоявленный маркиз де Бровки. – А бороды-то у них смешные, уписаться можно: у одного почти красная, а у второго и вовсе – оранжевая… Эй, Ботвинкин, мать твою! Этого не надо переводить! Представляйте нас, как предписывает этикет ихний, басурманский…
Лаврецкий и Ботвинкин по очереди, сменяя друг друга, разразились целым потоком непонятных цветастых фраз, причём создавалось устойчивое впечатление, что каждой пятой фразой была – «сэр Александэр», а каждой четвёртой – «маркиз де Бровки».
Егор достал из кармана сюртука громоздкий монокль в золотой оправе, сделал два шага вперёд, поднёс монокль к глазам и почти в упор уставился на краснобородого турка.
Тот от неожиданности чуть отшатнулся в сторону и что-то быстро-быстро залопотал – одновременно возмущённо и подобострастно, испуганно поглядывая на Лаврецкого.
– Чего надобно сему уроду? – оторвался от монокля Егор, сделав удивлённые глаза.
– Спрашивает, что ему передать высокородному Муртазе, паше турецкому.
