Ужин прошёл в полном молчании: царь напряжённо думал о чём-то своём, остальные же не решались отвлекать его от этих размышлений. Наконец, небрежно зашвырнув в дальний угол тщательно обглоданный селёдочный скелет, Пётр заговорил – глухо и неприязненно:
– Стрельцы! Я всё помню… Мне тогда лет десять было всего, когда стрелецкий бунт правил на Москве… Но я – помню! Кровь, кишки, вылезающие из брюха боярина Матвеева. Как перед матушкиным лицом они размахивали своими бердышами… Пора разгонять все полки стрелецкие, пора! Толку от них в военное время – полный ноль, а шуму – по поводу денег… И всё как бы намекают: денег будет мало – бунту быть! – Правая царская щека сильно задрожала, но он взял себя в руки, велел коротко, по– деловому: – Давайте, подробно рассказывайте! Кто? Что?
Василий Волков, дождавшись короткого, чуть заметного кивка от Ромодановского, поднялся со скамьи, принялся рассказывать, стараясь не глядеть на Петрово лицо – страшное, потемневшее, с кривым волчьим оскалом:
– Четыре стрелецких полка стоят под Торопцом, где ты, государь, и велел службу им нести. Недовольны они этим, очень хотят вернуться на Москву, в свои старинные слободы торговые. Достоверно известно, что бунт они готовят следующим летом, когда ты, государь, надолго отъедешь из Москвы белокаменной. Планируют беспощадно уничтожить всех-всех твоих родственников и сподвижников, а на престол российский хотят посадить царевну Софью…
– Ты что говоришь такое, смерд? – сильно стукнул царь кулаком по столу, болезненно поморщился. – Об этом Посольстве только сегодня объявлено! Я и сам окончательное решение – весной ехать в Европу – принял только пять дней тому назад! А ты уверяешь, что в Торопце уже известно про то? Ты, Васька, держишь меня за дурака последнего? Отвечай, подлец, пока я тебе голову не проломил!
– Никак нет! – сильно побледнев, прошипел Волков.
– Что – никак нет?
– Не держу, государь, тебя за последнего дурака…
– Ой, спасибо, родной, уважил! Ну, а ещё чего скажешь умного?
– Пётр Алексеевич! – вмешался спокойный басом, Ромодановский. – Василий ведь ничего и не говорил про Европу. Он сказал: «Когда ты, государь надолго отъедешь из Москвы белокаменной…» Ты же, Пётр Алексеевич, никогда летом не сидишь на Москве! Всё в отъездах дальних… Вот стрельцы и решили, что и в этот раз так будет: или к Азову отъедешь – на кораблях поплавать по морю, или в Архангельск, или – на горы Уральские. Помнишь, тебя дьяк Виниус звал на Урал – посмотреть на тамошние чудеса, а ты согласился прилюдно?
– Помню! – коротко кивнул Пётр, чуть смущённо посмотрел на Волкова: – Ты, Василий, не сердись на меня! Ну, наорал маленько, ну, бывает! Должность у меня такая – царская… Что там у вас с письмами? Алёшка, докладывай!
Со своего места поднялся румяный и голубоглазый Бровкин, держа в руках несколько листков бумаги, заговорил – раздумчиво, словно бы взвешивая каждое своё слово:
– Перехватили два письма – от стрельцов к царевне Софье, в монастырь. И четыре – от Софьи к ним. Можно с уверенностью сказать, что писем было больше гораздо. Но всё перехватить нельзя, никаких сотрудников не хватит на это…
– Давай сюда стрелецкие писульки, неторопливый ты наш! – властно протянул свою длань Пётр, забормотал, зло усмехаясь, мельком просматривая бумаги: – Матушка-раскрасавица, лебедь белая… На верность присягаем… Займи престол древний… Крови не убоимся… Молим слёзно… Пусть вернутся порядки прежние… Вот же засранцы! Кто подписывал сиё? Смотри-ка, и полковые командиры, и пятисотенные, и стольники! И что им отвечала Софья, лебедь белая?
– Во всех четырёх письмах – один и тот же ответ: «Пусть будет – как Богу сиё угодно! Софья», – доложил Алёшка.
– Ну и хитра моя сестрёнка! Змея осторожная, ядовитая…
По завершении двухчасового разговора они приняли такой нехитрый план: дождаться, когда зарядят хмурые осенние дожди и завершатся плановые учения воинские, выслать в стрелецкие полки богатый водочный обоз – в качестве милостивого царского презента, выждать сутки-другие, после чего тщательно окружить злонамеренных смутьянов и разобраться с ними – как уже получится…
– Мин херц, а можно, я на недельку отъеду к себе в Александровку? – попросил Егор, провожая царя в опочивальню. – Жена очень уж сильно скучает по жизни деревенской! Вместо меня тут Волков покомандует – в делах охранных, а в полку – Федька Голицын… Можно, государь?
– Валяй! – разрешил сильно захмелевший Пётр. – Даже на две недели можешь, разрешаю! Я вот тоже решил слегка отдохнуть от дел государственных: и Анхен заждалась меня, да и из Дании прибыло с пяток девиц свежих… Преображенцев возьми только с собой десятка два: пусть тщательно охраняют моего верного охранителя…
– Да, чуть не забыл, мин херц! Можно, мы с Яшкой Брюсом при моём полку создадим лабораторию оружейную? Есть, понимаешь, парочка мыслей дельных…
– Создавайте! Кто же вам мешает? А, ефимки нужны… Пятьсот рублей хватит? Возьми в казне, я распоряжусь завтра… Хотя, и сам мог бы выделить из своей тугой мошны! Деньги-то на воинских поставках вы с герром Францем гребёте – совсем даже неплохие…
