Бэрр Ласситер направился к выходу тем же путем, каким вошел. Лунный свет на лужайке дробился и трепетал, будто трава была не трава, а поверхность моря, тронутая рябью. Деревья и их черные тени покачивались, словно от ветра. Края дорожки, усыпанной гравием, были словно размыты, она казалась неверной и опасной. Но молодой солдат понимал, какой оптический эффект могут произвести слезы. Он чувствовал, как они катятся по его щекам, и видел, как они поблескивают на груди его армейского мундира. Он пошел прочь от дома, к своему лагерю.
Но на следующий день он вновь направился к родным местам – без ясной цели, со смущенной душой. В полумиле от дома он повстречал Бушрода Олбро – друга детства и школьного товарища, и тот сердечно с ним поздоровался.
– Хочу домой заглянуть, – сказал солдат. Бушрод бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.
– Я знаю, – продолжал Ласситер, – что мои родные какими были, такими и остались, но все же…
– Тут мало что осталось как было, – перебил его Олбро. – Если не возражаешь, я пойду с тобой. По дороге поговорим.
Они пошли, но старый друг не проронил больше ни слова. На месте дома виднелся только потемневший от огня каменный фундамент; земля вокруг была черной от слежавшегося и размытого дождями пепла.
Ласситер был ошеломлен.
– Хотел тебя предупредить и не знал, как подступиться, – сказал Олбро. – Год назад тут шел бой и в дом попал снаряд федеральных войск.
– А семья моя – где они?
– Надеюсь, на небесах. Всех в доме накрыло.
В сердце Гаиты юношеская наивность не была еще побеждена возрастом и жизненным опытом. Мысли его были чисты и приятны, ибо жил он просто и душа его была свободна от честолюбия. Он вставал вместе с солнцем и торопился к алтарю Хастура, пастушьего бога, который слышал его молитвы и был доволен. Исполнив благочестивый долг, Гаита отпирал ворота загона и беззаботно шел со своим стадом на пастбище, жуя овечий сыр и овсяную лепешку и по временам останавливаясь сорвать несколько ягод, прохладных от росы, или утолить жажду из ручейка, сбегавшего с холмов к реке, что, рассекая долину надвое, несла свои воды неведомо куда.
Весь долгий летний день, пока овцы щипали сочную траву, которая выросла для них волею богов, или лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвачку, Гаита, прислонившись к стволу тенистого дерева или сидя на камушке, знай себе играл на тростниковой дудочке такие приятные мелодии, что порой краем глаза замечал мелких лесных божков, выбиравшихся из кустов послушать; а взглянешь на такого в упор – его и след простыл. Отсюда Гаита сделал важный вывод – ведь он должен был все-таки шевелить мозгами, чтобы не превратиться в овцу из своего же стада, – что счастье может прийти только нечаянно, а если его ищешь, то никогда не найдешь; ведь после благосклонности Хастура, который никогда никому не являлся, Гаита превыше всего ценил доброе внимание близких соседей – застенчивых бессмертных, населявших леса и воды. Вечером он пригонял стадо обратно, надежно запирал за ним ворота и забирался в свою пещеру подкрепиться и выспаться.
Так текла его жизнь, и все дни походили один на другой, если только бог не гневался и не насылал на людей бурю. Тогда Гаита забивался в дальний угол пещеры, закрывал руками лицо и молился о том, чтобы он один пострадал за свои грехи, а остальной мир был пощажен и избавлен от уничтожения. Когда шли большие дожди и река выходила из берегов, заставляя его с перепуганным стадом забираться выше, он упрашивал небесные силы не карать жителей городов, которые, как он слышал, лежат на равнине за двумя голубыми холмами, замыкающими его родную долину.
– Ты милостив ко мне, о Хастур, – молился он, – ты дал мне горы, и они спасают меня и мое стадо от жестоких наводнений; но об остальном мире ты должен, уж не знаю как, позаботиться сам, или я перестану тебя чтить.
И Хастур, видя, что Гаита как сказал, так и сделает, щадил города и направлял потоки в море.
Так жил Гаита с тех пор, как себя помнил. Ему трудно было представить себе иное существование. Святой отшельник, который обитал в дальнем конце долины, в часе ходьбы от жилья Гаиты, и рассказывал ему о больших городах, где ни у кого – вот несчастные! – не было ни единой овцы, ничего не говорил пастуху о том давнем времени, когда Гаита, как он сам догадывался, был так же мал и беспомощен, как новорожденный ягненок.
Размышления о великих тайнах и об ужасном превращении, о переходе в мир безмолвия и распада, который, он чувствовал, ему предстоит, как и овцам его стада и всем прочим живым существам, кроме птиц, – эти размышления привели Гаиту к заключению, что доля его тяжела и горька.
«Как же мне жить, – думал он, – если я не знаю, откуда я появился на свет? Как могу я выполнять свой долг, если я не ведаю толком, в чем он состоит и каков его источник? И как могу я быть спокоен, не зная, долго ли все это продлится? Быть может, солнце не успеет еще раз взойти, как со мной случится превращение, и что тогда будет со стадом? И чем я сам тогда стану?»
