Летом 1874 года я спустился в ущелье Макаргера по пересохшему речному руслу из узкой долины, где река брала начало. Я охотился на перепелов – и в сумке у меня было не менее двенадцати тушек, – когда набрел на дом, о существовании которого до тех пор не подозревал. Бегло осмотрев развалины, я продолжил свою довольно удачную охоту и на закате обнаружил, что нахожусь слишком далеко от ближайшего поселения и не успею добраться до него до ночи. Но у меня с собой была еда, а в старом доме можно было найти укрытие, если оно вообще нужно в теплые и сухие ночи у подножия Сьерра-Невады, когда путешественник может спокойно переночевать на подстилке из хвои.
Я люблю одиночество и ночь, поэтому без раздумий принял решение о ночлеге и к наступлению темноты уже приготовил себе в углу комнаты постель из веток и листьев и жарил перепела на огне, разведенном в камине. Дым выходил из разрушенного дымохода, огонь приветливо освещал комнату, и за ужином из жареной птицы и красного вина, заменявшего мне воду, которой не было в этой местности, я испытывал удовольствие, какого порой не бывает за лучшим столом и в лучших условиях.
Однако мне чего-то не хватало. Было уютно, но как-то тревожно. Я поймал себя на том, что оглядываюсь на дверной и оконный проемы чаще, чем того требовала обычная осмотрительность. За ними была непроглядная тьма, я не мог избавиться от беспокойства, и воображение заполняло окрестности дома враждебными существами из реального и потустороннего миров. Главными хищниками нашего мира были гризли, которые, как мне было известно, еще встречались в этих местах, а из потустороннего я больше всего боялся привидений, которые, по очевидным причинам, водиться здесь не могли. Увы, наши чувства редко признают законы вероятности, и в тот вечер вероятное и невероятное вселяло в меня равное беспокойство.
Все, кому довелось пережить подобное, согласятся со мной, что человек с меньшим страхом воспринимает реальные и воображаемые опасности ночи на открытом пространстве, чем в доме без двери. Я в очередной раз убедился в этом, лежа на своем ложе из листьев в углу рядом с камином, пока огонь угасал. Ощущение присутствия чего-то злого и угрожающего становилось все настойчивее, и я не мог отвести глаз от двери, все больше сливающейся с темнотой. И когда последний огонек мигнул и погас, я схватил ружье, лежащее рядом со мной, и направил ствол на теперь невидимый проем – большой палец на спусковом крючке, дыхание сбивается, все мышцы напряжены. Но позже я, устыдившись, отложил ружье. Чего и почему я боялся? Я, кому «образ ночи ближе, чем образ человека» [13], я, в ком доставшиеся нам от предков суеверия, от которых никто полностью не избавлен, только разжигали интерес и добавляли очарования одиночеству, темноте и тишине! Я не знал, чем объяснить свое глупое поведение, и все еще пытался докопаться до причин своего испуга, когда меня наконец сморил сон.
Я был в другой стране, в большом городе, где жили люди, похожие на моих соплеменников. Их речь и одежда не сильно отличались от наших – я не мог точно назвать различия, но знал, что они были. Главным среди всех построек был замок на высоком холме. Я знал его название, но не мог произнести.
Я шел по улицам – широким, прямым, с высокими современными зданиями – и по узким, темным, извилистым переулкам, зажатым между старинными домами, чьи стены, умело украшенные каменной и деревянной резьбой, покосились и почти смыкались у меня над головой. Я искал человека, с которым никогда раньше не встречался, но знал, что узнаю его при встрече. Мои поиски не были бесцельными и случайными, в них была определенная система. На перекрестках я сворачивал без малейших сомнений и продвигался по лабиринту запутанных переходов, не боясь потеряться.
Наконец я остановился перед небольшой дверью простого каменного дома, который, наверное, принадлежал искусному ремесленнику, и вошел без стука. В бедно обставленной комнате, куда свет проникал сквозь единственное окно с витражом из небольших ромбовидных стеклышек, сидели двое: мужчина и женщина. Они не заметили моего вторжения, как это часто бывает во снах. Они угрюмо сидели порознь, не занятые ни делом, ни беседой.
Женщина была молодая и полная, с большими ясными глазами и несколько суровой красотой. Я хорошо запомнил ее выражение лица, но черты внешности ускользнули от меня. На плечи она накинула клетчатую шаль. Мужчина был старше, темноволосый, лицо злое, обезображенное длинным шрамом, который тянулся от левого виска и скрывался в черных усах. Однако во сне мне казалось, что этот шрам не был частью лица, а существовал как бы сам по себе.
Как только я увидел эту пару, я понял, что это муж и жена.
Что было дальше, помню смутно: все было запутанно и непоследовательно – наверное, из-за того, что я начал просыпаться. У меня было такое чувство, будто две картинки – мой сон и дом, где я находился, – наложились друг на друга. А потом комната из сна постепенно растворилась, и я окончательно проснулся в покинутой лачуге, в полном и спокойном осознании происходящего.
