– Да пес с ними с этими потаскухами. Что ты о них так переживаешь. Подумаешь одной меньше, одной больше. Наберут новых. Понятно, что меня тоже не прельщает мысль о том, что придется убивать девок, но если надо, то надо. Тем более это твой план. И ты сам решил провернуть все это в борделе. Нам лучше сейчас хорошо продумать все наши действия и найти людей, а не беспокоиться о каких-то там девках из среднесортного борделя.
Да, он и прав, подумал я. Надо думать о деле. Но вслух этого произносить я не стал.
– Хорошо. Ищи людей. А я пока займусь вопросом денежного обеспечения. Помимо этого, мне надо сделать кое-какие приготовления. К тому же никто пока не отменял нашу службу Лассу.
– Это точно, – вздохнул Стагон.
Я встал и направился к двери. Наемник же остался сидеть.
– Думаю, что все это надо сделать уже в следующей тодез, – сказал я прежде чем выйти.
– На следующей неделе? – возмутился наемник. – Но…
– У нас не так много времени, как ты думаешь, – не дав ему договорить ответил я и вышел, слушая как вставая со стула, витиевато ругается Стагон, проклиная меня и темноту комнаты.
Внизу, в главной зале, народу стало еще больше. Здесь было очень душно от набившихся людей. Я с горем пополам пробился к Парофу, который что-то громко втолковывал пьяной компании в центре залы. Когда я подошел, он лишь коротко кивнул мне и продолжил кричать что-то об оплате и «свиных рылах» которые давно просят кулака. Я спросил не нужна ли моя помощь, но из-за стоящего гвалта трактирщик меня похоже не услышал. Поэтому я решил разыскать Сулька, чтобы через него передать деньги за комнату и ужин. Но это оказалось не так просто сделать. Сулька я не нашел, но зато уже у самого выхода, столкнулся со вторым служкой, Протом. Поймав его за шиворот, я отсыпал ему горсть медяков, велев передать их хозяину, а одну монету оставить себе. Мальчишка, утерев рукавом вечно сопливившийся нос, кивнул и убежал, зажав в кулаке монеты. Я вышел на улицу. Ночь потихоньку вступала в свои права. Глоток свежего воздуха после душного помещения показался мне просто чудесным. Я потянулся, разминая затекшее тело. Немного постояв я направился в Гильдию.
В знакомом уже мне Кожевенном переулке, я вновь встретил одиноко стоящую девочку с повязкой на глазу. По привычке полез в карман за медным слэном, но они закончились. У меня остался лишь один серебряный. Немного поразмыслив я подкинул серебряный слэн в ладони и, зажав его меж указательным и большим пальцем, протянул девчонке. Та, казалось, нисколько не удивилась, лишь протянула грязную худую ручонку за слэном.
– Используй монету с умом, – сказал я ей. – И никому не говори, что я тебе дал серебряный. Лучше хорошенько поешь, или сохрани его до лучших времен.
– Благодарю, – внезапно произнесла она впервые за все то время, которое я ее знал. – А говорят, что кинжалы жадные, но ты не такой.
– Кинжалы? Жадные? Кто говорит, ты о чем? – непонимающе спросил я.
– Так говорит лисица. А двулунный только улыбается.
– Подожди. О ком ты говоришь? Кто такая лисица? Двулунный? Ты об ордене Кварре?
– Кинжал щедрый, но глупый. Нельзя произносить такое вслух. За это можно быть укушенным змеей.
Девочка резво развернулась и быстро бросилась прочь. Я несколько мгновений стоял, опешивши от неожиданности, а затем ринулся следом. Но девочка уже завернула за угол в соседний проулок и когда я оказался там ее уже и след простыл. Она будто бы сквозь землю провалилась.
Я некоторое время еще покружил по кварталу, но не обнаружив никаких следов девчонки, решил бросить это занятие. Все то время пока я добирался до Гильдии, слова девочки не выходили у меня из головы. Она назвала меня «кинжалом» и неспроста. Значит она знает к какому ордену я принадлежу, а если в курсе она, то о том, кто я такой и моем присутствие в городе могут знать и другие. В том числе и мои враги. Впрочем, в этом городе у меня и не было друзей. Воров я считал слишком неблагонадежными для этого статуса. А были ли у меня вообще когда-то настоящие друзья, в какой-то момент подумал я. Можно ли считать таковыми Клода, Карима и Тавиша. Скорее всего да. Но это осознание полностью разрушало мой принцип всеобщего недоверия и отрицания дружбы и каких-либо других человеческих ценностей в принципе. Правило которому я пытался следовать с самого детства и которое мне втолковывали в Убежище. Правило, которое к своему несчастью я периодически нарушал.
