Я читал много книг, в которых рассказывалось про фильмы, в которых описывались тяжёлые последствия опрометчивого посещения подвала в незнакомом доме незнакомого города.
Я не собирался спускаться в этот подвал, я всё же нормальный человек. И я уже почти сделал шаг прочь, но слева, на самой границе зрения…
Я увидел.
Красный. Отблеск. Словно солнце проскочило через жалюзи, отразилось от серого кухонного кафеля, разбилось на злые спектры и проползло по стенам, и до меня добежала бордовая тень, кровавый солнечный зайчик. Он появился, завис в воздухе красным облачком, а когда я повернул голову… Отблеск исчез. Растаял.
Во как.
И книги и фильмы в один голос утверждали, что ходить в подвалы не стоит. Так я подумал и сделал шаг на первую ступень. В подвале зажёгся свет, я спустился вниз и ничего необычного не встретил, обычный подвал – трубы, баки с водой, старая мебель, мотоцикл и несколько дверей, вполне, кстати, туалетного вида.
Я стал проверять двери, они не поддавались, я добрался до последней справа и увидел, что она приоткрыта. Толкнул.
Незнакомый запах. Тяжёлый, берложный. Он вывалился на меня, и я отступил. Точно там, за дверью, находилось логово… Не знаю кого. Скорее всего, старого барахла. Шкуры убитых лосей, медвежьи чучела и прочая неудачливая лесная братва, когда-то она украшала холл особняка, потом сдружилась с молью и власоедом и превратилась в дрянь. Рога ещё, наверное, и головы, отволгли они по весне и теперь гнили в подвальной темноте. И воняли, и за время, пока они там хранились, эта вонь спрессовалась и обрушилась на меня тяжёлым войлоком.
А может, и не шкуры, не знаю… Передо мной была темнота, я шагнул, чтобы закрыть дверь и продолжить поиски туалета, хотя мне, если честно, уже почти перехотелось. От этой вони.
Я протянул руку, чтобы нащупать ручку двери.
В комнате щёлкнуло, сработал датчик движения, загорелся свет, и я увидел, что никаких чучел и шкур там нет. Там были только полки. То есть стеллажи вдоль стен, от пола до потолка. Надо было уйти, и я бы ушел, если бы…
Когда-то в этом доме жил художник.
Когда-то.
Потому что я был уверен, что сейчас он в нём не живёт – художнические предметы на полках были расставлены в чрезмерном порядке, даже с некоторой симметрией, художник так никогда их не расставил бы. И кисти. Кисти сухие и с виду мёртвые, они хранились в нераспакованных наборах и как-то печально выглядели, жалко, как не исполнившие своего предназначения. Кстати, на полках лежало много таких предметов. Новенькие коробки с красками, которые так и не распаковали, упаковки за годы хранения побледнели, а краски внутри скорчились и потрескались. Краски в тюбиках, тюбики сморщенные, похожие на вяленых гусениц, которым так и не удалось стать бабочками. Новые пожелтевшие альбомы. Несколько мольбертов, пара этюдников. Деревянные модели людей, похожие на безлицых и безносых буратинок, занимали почти целую полку, фигурки замерли в колючих сломанных позах, и мне отчего-то показалось, что они кричат. Нет, ни ртов, ни глаз у них не было, но всё равно казалось, что они кричат. Наверное, из-за рук, почти все эти манекенчики отчего-то держали себя за головы. Рамки для картин, пустые, стопками. Банки для краски, кюветы для воды, какие-то шпатели, и снова альбомы, и бумага в листах, и снова альбомы.
Я сначала решил, что это склад, что раньше лесопромышленник Лисин занимался канцелярскими и художественными товарами и теперь хранит в подвале товарные остатки. Но сразу понял, что нет, не склад. Холмы слишком маленький городок, вряд ли тут нашлось бы столько любителей живописи, чтобы держать здесь полноценный художественный магазин.
Это подарки.
Подарки.
Возле стены в углу стояло… Не знаю, как правильно называется, ящик для хранения картин, так я его для себя определил. Из ящика торчали листы и корешки альбомов, я вгляделся и нашёл, что эти листы и альбомы использованы.
Рисунки.
Я достал из ящика пачку листов. Очень красивые. Рисовал ребёнок, это сразу понималось по манере и по темам. Очень округло, очень спокойно, очень интересно. Темы в каждом рисунке были обычные, но… Но художник не рисовал, а рассказывал.
Клетка. А в клетке попугай. Зелёненький волнистый попугайчик, перепуганный и забившийся в угол, а за прутьями улыбается круглая, мохнатая и довольная кошачья морда. Как-то по этой кошачьей морде просматривалось, что она подбирается к попугайчику не в первый раз и что главная её цель вовсе не попугайчатина, а страх. Жирный котяра не есть хочет, а упивается птичьим ужасом. А ещё я отчего-то понимал, что всё сложится хорошо, и с минуты на минуту явится хозяин, возьмёт обнаглевшую рыжую тварь за шкирняк, хорошенько встряхнёт и призовёт к порядку.
