– Зло слишком притягательно для них, – многоумно сказала Светка. – Вниз катиться гораздо легче, чем подниматься вверх.
Это она философов начиталась, наверняка по некитовскому совету.
– Это лишь кажется, что зло ярко и интересно, – ответил отец. – Таким его часто изображают те, кто поддался его растлению. Но это не так. Зло скучно, обыденно и бесцветно. Оно глупо, и жадно, и примитивно, и не может быть по-другому.
Это правда. Норы, коряги, слизь и вонь, и сумрак, вот удел созданных стелиться. Конечно, сейчас они повылезали и распустили свои склизские щупальца…
– Зло всегда действует по проверенным схемам, – сказал отец. – Оно никогда не прокладывает новых путей.
– Точно, – согласился я. – Как этот Валерик нарисовался, так я сразу понял, что он неспроста. Да и мамаша его, Юлия Владимировна… Низкий класс. Неинтересно. Банальщина. Хоть бы раз удивили чем…
– Это из-за творчества, – сказала Светка. – Зло не может по-настоящему творить, оно способно лишь подражать и коверкать. Всем известно, Сатана есть обезьяна Бога. Поэтому всегда приходит какой-нибудь Валерик, по которому с первого взгляда видно, что он пришёл не просто так. Схема одна.
– Старые трюки – самые надёжные, – сказал отец. – Смутить современного человека гораздо проще, чем человека восемнадцатого века. Тогда все твёрдо знали, что за левым плечом чёрт, и спуску ему не давали. А сейчас не верят, даже когда он за горло берёт, грешат на отёк Квинке. И когда зло является в своём подлинном обличье, люди теряются и в ступор впадают. А вот раньше кузнец Вакула крестом да кулаком любого беса под плинтус загонял.
Отец усмехнулся, видимо вспоминая старые славные времена, когда всё было по правилам и он своим железным сапогом повергал в дрожь и в панику врагов человеческого рода. Большими партиями. Я бы поспал всё-таки.
– Красноглазый вурдалак – это классика, – сказал отец. – Я со счёту красноглазым сбился, не помнится мне, скольких на покой отправил. А в первый раз красноглазые впечатляют. Да, сын, ты абсолютно прав – ничего нового они не могут придумать. Их путь – обман, смущение, страх. И это верно, у тёмной стороны с творчеством тяжело. Я гляжу, ваша теоретическая база крепнет с каждой операцией.
Отец улыбнулся, обогнул лесовоз. Затрясло сильнее, поспать точно не получится.
– Приходится, – притворно вздохнула Светка. – Когда тебя пытаются замуровать в стену, сжечь на костре или скормить очередной болотной нечисти, начинаешь задумываться о надёжной теоретической базе.
– А как же тогда «Пир»? – напомнил я лениво. – Там вполне себе… творчество. Это сразу видно, творчество, вдохновение, всё такое…
– «Пир» – это, конечно, предупреждение, – ответил отец. – Чтобы человек увидел – и испугался. Даже я испугался. Это как веха на болоте: путник видит её и понимает – рядом трясина. И обходит стороной.
– Нелогично, – заметил я. – Зачем вывешивать предупреждение, если всем городом предаёшься поганому?
– Не бывает никогда, чтобы всем городом, – ответил отец. – Средь козлищ всегда найдутся агнцы, иначе никак. Человек слаб, очень часто он опускает руки и соглашается со злом, хотя и понимает, что творится неладное. Возможно, кто-то из работников музея был не очень доволен хозяином города. Сказать путешественникам напрямую нельзя, да и поверит кто разве в такое? А картина… Когда видишь такую картину, ты обязан задуматься.
Я снова вспомнил «Пир». Интересно, он всё-таки сгорел? Или его спасли? Не знаю, предупреждение предупреждением, но я бы не очень расстроился, если бы узнал, что «Пир» сгорел.
– Это явный знак, – продолжал отец. – Лично я, увидев эту забавную картинку, сразу всё понял.
– И я тоже всё поняла, – тут же сообщила Светка. – Я ещё раньше всё поняла, по спорынье. Спорынья просто так пшеницу не жрёт, верный признак – или стрига, или другая нечисть рядом.
– Спорынья может быть вызвана вполне себе биологическими причинами, – сказал я.
– Может быть вызвана. Но очень часто как раз это признак, правда ведь, пап?
– Признак, – согласился отец. – Если спорынья, или мокрицы, или крысы вдруг.
– Вот, – Светка ухмыльнулась. – Но если честно, я ещё до спорыньи поняла. У меня, ещё когда мы через понтоны переправлялись, руки зачесались. А это верная примета. Помните, я сказала тогда, что у меня руки чешутся?
А я не сразу всё понял, я не такой понятливый, у меня руки не чешутся.
– И всё-таки я бы сняла с него голову, – вздохнула Светка.
– Не переживай, – сказал отец. – Никита из тех, кто дело знает. Хоть и охламон. Никто не уйдёт от гнева. Все нечистые и те, кто с ними, записаны в число, и день жатвы близок. Близок! И когда…
Отец понюхал воздух.
– Мне кажется, здесь чем-то пахнет, – сказал отец.
– А я сразу говорила, – буркнула Светка. – А я давно говорила.
Ну да, воняет. Отец помыл машину, но вонь не исчезла. Она растеклась от расколотого бампера, пробралась через двигатель и просочилась в салон.
– Надо ещё проветрить… – Отец снизил скорость, свернул вправо.
Я не стал спрашивать куда, мы отъехали километра полтора от шоссе в глубь леса и остановились в низине, в сухом глубоком овраге. Вышли на воздух.
