— Если бог без греха, мой мальчик, то откуда же взялся грех в нашем мире? Безгрешное существо не способно создать грех. И получается одно из двух — или бог также несовершенен, как и окружающий нас мир, или же греха вовсе нет как такового.
— А вы как думаете?
— Никак, Янчи, — улыбнулся Яромир. — Я думаю, что может быть, наш мир вообще создался без участия бога. А бог, ежели таковой и есть, в чем я тоже сомневаюсь, принял его в эксплуатацию. Знаешь, как у нас есть дирекции по эксплуатации зданий?
— ДЭЗы? — засмеялся Янош.
— Вот — вот, они. Вот и наш мир создала какая-нибудь строительная конторка, типа Шарашмонтажспецстрой, и принял на эксплуатацию ДЭЗ под руководством господа бога вместо директора. А может это у них просто директор так называется. Хотя, здесь мы имеем дело не с ДЭЗом а с ДЭМом — дирекцией по эксплуатации мира. Интересно, слова ДЭМ и демиург не родственные?
— Как знать, — глубокомысленно протянул Всеволод. — С одной стороны, аббревиатуру ДЭМ вы придумали минуту назад, но с другой, со времен Платона вообще никто и ничего не придумал. Да и Платон, в сущности, не придумал ничего нового. Он просто систематизировал старое.
— Вероятно, знания о мире постоянны, Севушка, они только размазаны в пространстве более или менее равномерно, и каждый интерпретирует их в меру своей испорченности.
— Ну, вы даете! — восхитился молодой человек. — Вы хоть патриарху ничего в таком духе не рассказываете?
— Обычно нет, — засмеялся Яромир. — Вот только в отсутствие Вацлава патриарху Мирославу пришлось выслушивать мои бредовые идеи. Видишь ли, Мирослав считал своей обязанностью нести мне духовное утешение, во время отсутствия моего брата.
— И как ему это понравилось?
Яромир пожал плечами.
— Сейчас не средние века, мой мальчик. А я король, все-таки. Мне можно. Впрочем, и остальным можно, только остальных Мирослав не обязан выслушивать. К счастью для него. А то он бы давно свихнулся, как несчастная Душа Трехречья. Бедолага Володимир просто слишком много на себя взял. Потому как кроме раздвоения личности у него наличествует еще и мания величия.
Несмотря на все незапланированные задержки, через восемь дней «Переплут» дошел до Ауклака, который на этот раз располагался в верхнем течении реки Иравади. Собственно говоря, в Ауклак верхневолынцы отправились не столько из интереса, сколько для того, чтобы договориться о поставках кое-каких бальзамов, понравившихся Яромиру. В Бирме была государственная монополия на торговлю спиртосодержащими препаратами с кем бы то ни было, так что контракт на поставку нужно было заключать с махараджей.
Дружная компания, под руководством Миндона, сошла с «Переплута» и отправилась в город. О, Миндона было не узнать. Экспресс-лечение Всеволода воистину подействовало на бывшего послушника волшебным образом. За какие-то десять дней Миндон ухитрился отъесться, так что больше не нуждался в корзинке с бутербродами, и о его недавнем прошлом напоминала только слишком короткая стрижка. В остальном человек полностью преобразился — к его высокому росту откуда-то прибавилось вполне приличное сложение. А когда щеки перестали рельефно очерчивать его челюсти, у него оказалось довольно приятное лицо. По-своему, он был даже красив. Правда, в столице Миндону доводилось бывать нечасто, что несколько снижало его достоинства, как экскурсовода. Да и знал-то он в столице только наиболее известные храмы. А так как храмы все были новые, с иголочки, то Яромира они не заинтересовали. Он уже насмотрелся на подобные храмы еще с корабля. Ими была застроена вся Иравади, равно как и дворцами махараджей.
Верхневолынцы пошли по городу, расспрашивая прохожих, как им лучше пройти в административный центр. Они шли между добротными домами, окруженными садами и не могли поверить, что все это было построено всего несколько лет назад и еще через десять лет будет брошено.
— Все-таки мне жаль этот город, — задумчиво проговорил Яромир. — Знаете, господа, у меня такое ощущение, словно он заранее грустит о своей недолговечности.
— Душа города — люди, — неожиданно возразил послушник. За последнее время Миндон настолько свыкся с ролью экскурсовода, что начал вступать в разговоры, что слуге, в общем-то, по понятиям самого послушника, было не положено, — Не жалеете же вы старую, поношенную одежду?
— Одежда — это другое. Она рассчитана на меньший срок. За каких-то несколько лет платье успевает состариться и умереть. И носить его после смерти, все равно, что усадить за стол выкопанный из могилы труп.
— Ну, у вас и сравнения! — воскликнул Янош. — У вас что, никогда не было чего-нибудь поношенного и удобного настолько, что жаль расстаться?
— О, это другое. Такое платье можно сравнить со старой бабушкой, к которой было приятно забраться на колени, давно, в детстве, и которая умеет печь замечательные пироги.
