Я справился. Я боролся и тренировался как сумасшедший, каковым я уже начинал на деле себя считать. Голубая склянка Горага только приостановила на время мою странную болезнь. Я хотел попросить у него еще этого средства, но, с другой стороны, не мог позволить себе и сонливости. Единственное, что помогало заснуть, — это доработаться до изнеможения. Поэтому после целого дня тренировок с воином-зидом я бегал на месте или делал какие-нибудь еще упражнения, пока не валился на солому замертво. В день, когда закончился шестой месяц моего пребывания в стойле, я убил своего седьмого зида. Нинкас был злобным кровожадным ублюдком, который удовольствия ради до смерти пытал своих слуг и рабов. Я был рад убить его. Полдня мы сражались с ним во множестве ограниченных по времени схваток. Упрямец и гордец, он не собирался уступать рабу, тем более при зрителях, а Гораг созвал, по меньшей мере, сотню человек, чтобы те засвидетельствовали его выигрыш. В тот день я не мог думать ни о чем, кроме смерти, и когда, наконец, вытащил клинок из его живота, то снова, снова и снова вонзал его обратно, пока мои руки не покрылись кровью до плеч, а я оказался не в состоянии поднимать меч. Я упал коленями на горячий песок и залился смехом, но радости в нем не было. Я не мог вспомнить, что такое радость…
— В'Capo! — Чьи-то руки хлопали меня по щекам. — В'Capo, очнись!
Соломинка колола щеку. Я не помнил, как меня принесли в клетку. Все тело ныло, еле двигалось и отвратительно воняло.
— На, выпей.
Мне в руки швырнули бурдюк с водой. Я осушил его, но меня сразу же вырвало.
— Давай, В'Саро, ты сделал меня богачом. За это я окажу тебе услугу. Дело опасное. Никто не должен говорить с тобой до допроса.
Гораг. Это он усыпил меня. Я прижал руку к губам.
— Да, да, говори!
— Пойди и утопись в своей проклятой воде.
— Ты бредишь. Никто и никогда не видел такого поединка, в каком ты сегодня победил. Придет надсмотрщик. Он уже наслышан о твоем подвиге… и о том, чем он закончился.
Маленький жилистый лекарь досадливо показал на темную кровь, покрывавшую мои руки и запекшуюся на тунике.
— Если хочешь жить, лучше соберись-ка с мозгами. Мое существование не имело никакого отношения к жизни. Я больше не чувствовал жизни — спасибо ошейнику. Но я должен был продолжать дышать. У моего существования была цель. Я был не одинок.
— Сколько вы сможете выиграть, если я продержусь год?
— Ну, не столько, чтобы сделаться одним из лордов Зев'На, но, быть может, достаточно, чтобы вырваться из этого чертова лагеря.
Он сунул краюху серого хлеба мне в руки.
— Поешь и умойся. Идут разговоры о том, чтобы отправить тебя в Зев'На, где готовят цвет нашего командования. Но тебя не пошлют, если сочтут безумцем. Они не позволят сумасшедшему с такой силой и навыками, как у тебя, жить. Понял?
Я хмыкнул в ответ.
Гораг выскользнул из камеры, тихо запер ее и поспешно скрылся во тьме. Чуть позже я забарабанил по прутьям, и появился ухмыляющийся охранник.
— Говори, — разрешил он в ответ на мой жест. — Если только не собираешься рассказать мне про скулящих рабов, которым требуется нянька.
— Я хочу помыться.
— Что, прямо сейчас?
— Завтра у меня ранний поединок с любимцем генсея Сената. Я лучше высплюсь чистым, и это избавит вас от утренних хлопот. Может, вы еще захотите заключить пари на мою победу.
Он пожал плечами и позволил мне выйти. Вероятно, его великодушие обеспечила малая часть выигрыша Горага. Он сел на невысокую стенку и смотрел, пока я раздевался и мылся в осклизлой лоханке. Я отстирал тунику от крови, выжал ее и повесил сушиться на прутья клетки, а сам зарылся для тепла в солому.
В ту ночь мне снился дом в огромном городе, величественный дом, чей владелец явно ценил изящные искусства, музыку и литературу. Серебряная флейта в ожидании владельца лежала на пюпитре, книги и рукописи, затрагивающие всяческие вопросы истории, устройства вселенной или философии, ждали просвещенного умного взгляда. Дверь из библиотеки вела в маленький сад, его теплый, сладкий воздух слегка пах розами. Я бродил по мягко освещенным дорожкам, ища кого-то, хотя и не знал, кого именно. Но никого там не было. Только пустота. Только печаль. Надсмотрщик вернул меня в шум и зловоние барака для рабов и провел допрос под заклинаниями. У него ушел час на то, чтобы убедиться в том, что я не безумен. Потом он прикоснулся к ошейнику, чтобы напомнить мне мое место, и отправил меня в Зев'На.
Бесконечными днями и неделями я ела, спала, шила, гоня от себя незваные мысли, пока не начала с трудом отличать себя от своих товарок. Время от времени моя ноющая совесть напоминала, что от меня зависят люди и что в моей жизни есть цель. Но ее невыполнимость и тяжкий труд быстро удушали подобные размышления. Дни проходили один за другим, а в голове не задерживалось ни единого слова или события, ни даже случайных воспоминаний о моем сыне, друзьях, об угрозе, нависшей над миром. Лелеемая мной надежда, что Кейрон все еще жив, поблекла и увяла. Он бы никогда не бросил меня здесь.