— Поймите также, что он не помнит ничего из событий прошлого лета или вашего совместного путешествия. Эти воспоминания надо будет вернуть в свою очередь. Сейчас он, мягко говоря, чувствует себя запутавшимся, душевное его равновесие весьма хрупко, и вы не должны его нарушить. Не следовало бы сейчас его приводить. Не следовало.
Было ясно, что этот спор с самим собой шел уже не впервые.
— Тогда зачем же вы?..
Чародей вздохнул и оперся подбородком о белый посох.
— Я знаю, вы считаете меня жестоким из-за того, что я так долго держал душу Кейрона в заточении. Вы считаете меня негодяем, потому что я подстроил смертельное ранение Д'Нателя. Возможно, так оно и есть. То, что я проделываю с ним сейчас, — не менее болезненно и изнурительно. Каждое воспоминание, что я возвращаю ему, должно быть пережито заново. Каждое ощущение, каждое чувство, каждый запах и звук… воспоминания о днях и месяцах сжимаются до нескольких часов, пока он не утрачивает возможность воспринимать. Я давлю на него, давлю сильно, несмотря даже на то, что мы выиграли эту небольшую передышку благодаря его действиям у Ворот. Я не знаю, как долго она продлится.
— Значит, ваша война еще не закончена?
— Нападения на Авонар прекратились — к счастью, разумеется. Но это перемирие тревожно и недолговечно. Никто толком не знает, что делать. Народ Авонара ликует, ведь Наследник Д'Арната жив, они знают, что летнее путешествие сюда и победа на Мосту как-то изменили его, но сами они его еще не видели. Ему удалось отделаться от Наставников краткой аудиенцией, но их терпение уже на исходе. А лорды Зев'На — наши враги — тоже ждут. И мы не знаем, чего именно. Я должен использовать это время, чтобы вернуть Наследника, который возглавит нас.
Дассин с силой ударил посохом по мерзлой земле, как будто под снегом затаился воин-зид. Из-под скамьи вылетел кролик и юркнул под обрушившуюся решетку, дрожа от негодования.
— Я не хочу его смерти. Ему нужно передохнуть немного — и с кем-то другим, не со своим надсмотрщиком.
— Что мне надо делать? — спросила я.
— В точности следуйте моим указаниям. Не говорите ни слова о вашем знакомстве и браке. Ни слова о друзьях. И ничего — совершенно ничего — о его смерти. Он еще не принял этих воспоминаний, и упомянуть о них — значит нанести ему непоправимый вред. Если он заговорит о себе — о любом из двух его «я», — позвольте ему. Насколько ему известно, вы — мой друг и знаете его историю, но встретили его только в этом году.
— Тогда что же мне ему говорить?
— Будьте ему другом. Помогите ему. Прежде чем стать его женой, вы уже были его другом. А теперь идите. Он думает, что я пришел сюда посоветоваться со старым приятелем, но, по правде говоря, я устал и собираюсь немного вздремнуть.
Прежде чем я успела задать хоть один из сотни вопросов, Дассин откинулся назад, прикрыл глаза и исчез. Мне ничего больше не оставалось, кроме как отправиться по тропинке туда, где ждал Кейрон.
Неподвижный, одинокий, омытый лучами зимнего солнца, он стоял перед нагим искривленным деревом, потрескивавшим на морозе. Капюшон скрывал его профиль, а руки прятались в складках белого плаща. Он казался причудливым сугробом, оставленным в саду бурей, которому лишь колдовство могло придать человеческий облик. Я даже не знала, как обратиться к нему.
— Доброе утро, ваше высочество, — сказала я, преклоняя колено.
Он кивнул в ответ на приветствие, но не произнес ни слова и не откинул капюшон, чтобы открыть лицо. Он продолжал созерцать дерево.
— Это ламбина, — принялась рассказывать я. — Дерево, растущее в землях к юго-востоку от нас, где климат не настолько суров. Весной на нем распускаются сверкающие желтые цветы не меньше вашей ладони, и оно благоухает нежнейшим ароматом, похожим на смесь лимона и имбиря. К началу лета цветы увядают, но лепестки не падают на землю, а уносятся с первым же ветром, как лоскутки желтого шелка. Затем дерево цветет вновь, почти сразу, маленькими белыми перистыми цветами с ярко-желтыми сердцевинками, каждый из которых распускается в чашечке из блестящих зеленых листьев. Это удивительно красиво.
— Я видел его, — ответил он так тихо, что я едва расслышала. — Осенью листья становятся темно-красными.
— Это дерево не цвело уже много лет. Надеюсь, оно просто дремлет.
Скупой и изящный в движениях, он пересек заснеженную лужайку, подошел к дереву и коснулся ладонью бугристого ствола.
— В нем есть жизнь.
Под теплым плащом у меня по коже побежали мурашки.
— Рада это слышать.
— Вы — госпожа Сериана, друг Дассина.
Как странно было слышать бестелесный голос, исходящий от бесформенного одеяния и опущенного капюшона. Я изо всех сил старалась уловить в тихих словах хоть что-нибудь от человека, которого я знала.
— Он сказал, вам, возможно, захочется с кем-нибудь поговорить, пока он занят делами.
— Пожалуйста, не чувствуйте себя обязанной. Здесь холодно, и вам будет намного уютнее в доме. Я подожду своего пастыря, как он и просил. Он знает, что меня не нужно сторожить.
— Я не считаю обузой разговор с вами.
— Возможно, любопытство?
— Я не стану задавать вопросы.