На последних строчках у Людвики все поплыло перед глазами, и она чуть не заплакала. Ей было очень стыдно, что она забросила писать своим друзьям и всем, кто остался там, в ее детстве: и папе, и Глафире. В целом выходило так, будто она вымарала Песчанск и свою прежнюю жизнь из памяти. Но с другой стороны, все они казались ей теперь такими чужими и далекими, как будто жили где-то на Луне, а не в Песчанске, и то, что сейчас ей представлялось важным и небходимым, никак к ним не относилось, и в этом не было ничьей вины – ни их, ни ее. Холодок Бертиной прагматичной души остудил Людвикины навернувшиеся слезы. Она засунула открытку назад в конверт и положила на стол. «Завтра я ему напишу», – решила Людвика и, пока укладывалась спать, думала о Глебе Березине.
Но ни завтра, ни послезавтра, ни потом ответа Паше она так и не написала.
Наспех разметав оставшиеся для проверки работы, набросив на плечи плащ и с трудом отыскав под полкой для обуви запыленный зонт, Витольд Генрихович натянул на башмаки калоши и пошел к доктору Фантомову. Витольд заметил, что Глафира уже была у него дома – в квартире было прибрано, все вымыто, подметено, опустевший было холодильник снова завален продуктами, но сама она почему-то его не дождалась и ушла и даже записки не оставила. Ну да ничего, видимо, спешила по каким-то своим делам, тем более что теперь ему было не до ее легкомысленных разговоров на бытовые темы – в голове у него, как неугомонные пчелы в улье, гудели мысли по решению загадки доктора. И пока решения еще гудели, надо было срочно их выговорить, выяснить недостающие детали и тогда уже либо найти решение, либо идти дальше, предлагая новые гипотезы.
Дождь так же тоскливо барабанил по скамейкам, козырькам подъездов и по асфальту, как и в обед; и в тех местах, где битум потрескался или провалился, образовались противно хлюпающие под ногами лужи – где помельче, где поглубже, – и Штейнгауз с размаху несколько раз в них, конечно, угодил, так как под ноги не смотрел, а витал в своих мыслях. При этом зачерпнул в левую, прохудившуюся, калошу грязной холодной воды, а в другой раз чуть не упал, поскользнувшись возле самого подъезда доктора. Ну вот и металлическая табличка. Витольд с трудом закрыл зонт – одна поржавевшая спица тут же начала упираться и застревать, ни за что не желая закрываться, – стряхнул с него щедро растекающиеся под его ноги струи дождевой воды и, протерев влажную руку носовым платком, кстати обнаруженным в плаще, нажал на электрический звонок. Он почему-то подумал, что стук будет трудно услышать, потому что на улице и так шумно стучал дождь.
