— Нет. — Она покачала головой. — Герр Бах мало известен во Франции. Кажется, лет пятнадцать — двадцать тому назад он пользовался определенной популярностью в Германии и Австрии, но даже там много поклонников его музыка не снискала. Боюсь, она довольно сложна для восприятия; сложна и изысканна, но в ней как бы нет сердца. Гм… Вот, видите? — Пальцы вновь принялись быстро листать нотные страницы. — Этот человек повторяет ту же мелодию, почти ту же, но всякий раз меняет ключ. Полагаю, именно это заметил ваш муж, это очевидно любому, даже тому, кто не умеет читать ноты, а с переменой ключа меняется и тональность. А вот и знак…
Да, так и есть, каждый ключ был отмечен двойной вертикальной черточкой, за которой следовал новый дискантовый ключевой знак с понижением или повышением на полтона.
— В таком коротком отрывке тональность меняется несколько раз! — заметила она, выразительно постукивая по нотам, — и изменения эти лишены какого-либо смысла, во всяком случае, с точки зрения теории музыки. Вот, глядите. Основной музыкальный материал тот же, но мы переходим из тональности с двумя бемолями, то есть из си бемоль мажора к ля мажору с тремя диезами в ключе. Еще удивительнее то, как он переходит в тональность с двумя диезами при ключе си бемоль, употребляя при этом соль диез как случайный знак.
— Да, весьма примечательно, — ответила я. Добавление соль диеза к части, где прежде был ре мажор, превращало эту строчку в идентичную той, что с ля мажором. Короче, причин менять тональность не было вовсе. — Я не знаю немецкого, — сказала я. — Вы можете прочитать слова, матушка?
Она кивнула, отчего колыхнулся ее чепец, маленькие глазки сосредоточились на рукописи.
— Совершенно отвратительные стихи! — пробормотала она себе под нос. — Кто бы мог ожидать от немцев, обычно они сильны в поэзии. Но это… Хотя… — Тут она сделала паузу и снова встряхнула чепцом. — Хотя следует признать, что если предположение вашего мужа о шифре верно, тогда слова поэтического значения не имеют. Они вообще не важны, сами по себе.
— Но о чем там говорится? — спросила я.
— «Моя пастушка резвится со своими овечками среди зеленеющих холмов…» — прочитала она. — Боже, грамматика просто чудовищна, хотя, конечно, при написании песен допустимы кое-какие вольности в пользу рифмы. Особенно если речь идет о любовной лирике.
— Вы знаете любовную лирику? — удивилась я. Да, этот вечер с матушкой Хильдегард был поистине полон сюрпризов.
— Любое хорошее музыкальное произведение есть по сути своей не что иное, как любовная лирика, — ответила она. — Что же касается вашего вопроса… да, я разбираюсь. Когда я была молоденькой девушкой, — тут крупные белые зубы обнажились в улыбке, как бы подтверждающей, сколь трудно представить ее в обличье молоденькой девушки, — я была довольно одарена, могла воспроизвести по памяти любую услышанную мелодию, а первое свое музыкальное сочинение написала лет в семь. — Она махнула рукой в сторону клавесина. — Семья моя была богата, и родись я мальчиком, то, без сомнения, стала бы музыкантом. — Слова эти она произнесла просто, без всякого сожаления.
— Однако вы ведь могли выйти замуж и сочинять музыку? Почему же вы этого не сделали? — с любопытством спросила я.
Матушка Хильдегард картинно всплеснула руками. Я видела, как эти крупные сильные руки выдергивали топорик, застрявший в кости, вправляли поврежденный сустав, принимали запачканного кровью младенца, показавшегося между бедер роженицы. И еще я только что видела, как те же пальцы касались клавиш слоновой кости с нежностью и трепетностью, напоминая движения крылышек бабочки.
— Знаете, — ответила она после довольно долгой паузы, — во всем виноват святой Ансельм.
— Как это?
Она усмехнулась. Некрасивое лицо, утратив обычно присущую ему суровость, стало даже по-своему миловидным.
— О да… Мой крестный, а это был старый король, Людовик по прозвищу Солнце, — небрежно объяснила она, — как-то подарил мне на именины книгу «Жития святых». Мне тогда было восемь. О, это была такая замечательно красивая книга! — мечтательно протянула она. — С золотым обрезом, а переплет так искусно изукрашен драгоценными камнями, что она скорее походила на ювелирное украшение, а не на книгу. Однако, невзирая на это, я ее читала. И хотя мне очень нравились все истории, особенно о мучениках, была в повествовании о святом Ансельме одна фраза, которая нашла особенно глубокий отклик в моей душе…
Полузакрыв глаза и откинув голову на спинку кресла, она вспоминала: