Произведение называлось «Гольдберг-вариации» и было написано нетвердой, небрежной рукой. Я с благоговением коснулась бумаги и перевела взгляд на «Lied». Понадобилась лишь секунда, чтобы понять, что она имеет в виду.
— Вы правы, это одно и то же! — воскликнула я. — То там, то здесь заменена нота, но в целом это просто копия с оригинала Баха. Как все же странно!
— Разве? — с оттенком удовлетворения в голосе заметила она. — Теперь возникает вопрос: с какой целью этот анонимный композитор ворует мелодию и подает ее в столь необычной форме?
Вопрос был чисто риторический, а потому отвечать я не стала, а вместо этого задала свой собственный:
— Скажите, матушка, разве музыка Баха сейчас в моде?
Посещая салоны, я ни разу не слышала, чтобы там исполняли его произведения.
— Нет. — Она покачала головой. — Герр Бах мало известен во Франции. Кажется, лет пятнадцать-двадцать тому назад он пользовался определенной популярностью в Германии и Австрии, но даже там много поклонников его музыка не снискала. Боюсь, она довольно сложна для восприятия; сложна и изысканна, но в ней как бы нет сердца. Гм… Вот, видите?
Пальцы вновь принялись быстро листать нотные страницы.
— Этот человек повторяет ту же мелодию, почти ту же, но всякий раз меняет ключ. Полагаю, именно это заметил ваш муж, это очевидно любому, даже тому, кто не умеет читать ноты, а с переменой ключа меняется и тональность. А вот и знак…
Да, так и есть, каждый ключ был отмечен двойной вертикальной черточкой, за которой следовал новый дискантовый ключевой знак с понижением или повышением на полтона.
— В таком коротком отрывке тональность меняется несколько раз! — заметила она, выразительно постукивая по нотам. — И изменения эти лишены какого-либо смысла, во всяком случае с точки зрения теории музыки. Вот, глядите. Основной музыкальный материал тот же, но мы переходим из тональности с двумя бемолями, то есть из си бемоль мажора к ля мажору с тремя диезами в ключе. Еще удивительнее то, как он переходит в тональность с двумя диезами, употребляя при этом соль диез как случайный знак.
— Да, весьма примечательно, — ответила я.
Добавление соль диеза к части, где прежде был ре мажор, превращало эту строчку в идентичную той, что с ля мажором. Короче, причин менять тональность не было вовсе.
— Я не знаю немецкого, — сказала я. — Вы можете прочитать слова, матушка?
Она кивнула, отчего колыхнулся ее чепец, маленькие глазки сосредоточились на рукописи.
— Совершенно отвратительные стихи! — пробормотала она себе под нос. — Кто бы мог ожидать от немцев, обычно они сильны в поэзии. Но это… Хотя…
Тут она сделала паузу и снова встряхнула чепцом.
— Следует признать, что если предположение вашего мужа о шифре верно, тогда слова поэтического значения не имеют. Они вообще не важны сами по себе.
— Но о чем там говорится? — спросила я.
— «Моя пастушка резвится со своими овечками среди зеленеющих холмов…» — прочитала она. — Боже, грамматика просто чудовищна! Конечно, при написании песен допустимы кое-какие вольности в пользу рифмы. Особенно если речь идет о любовной лирике.
— Вы знаете любовную лирику? — удивилась я.
Да, этот вечер с матушкой Хильдегард был поистине полон сюрпризов.
— Любое хорошее музыкальное произведение есть по сути своей не что иное, как любовная лирика, — ответила она. — Что же касается вашего вопроса… да, я разбираюсь. Когда я была молоденькой девушкой, — тут крупные белые зубы обнажились в улыбке, как бы подтверждающей, сколь трудно представить ее в обличье молоденькой девушки, — я была довольно одарена, могла воспроизвести по памяти любую услышанную мелодию, а первое свое музыкальное сочинение написала лет в семь.
Она махнула рукой в сторону клавесина.
— Семья моя была богата, и родись я мальчиком, то, без сомнения, стала бы музыкантом.
Слова эти она произнесла просто, без всякого сожаления.
— Однако вы ведь могли выйти замуж и сочинять музыку? Почему же вы этого не сделали? — с любопытством спросила я.
Матушка Хильдегард картинно всплеснула руками. Я видела, как эти крупные сильные руки выдергивали топорик, застрявший в кости, вправляли поврежденный сустав, принимали запачканного кровью младенца, показавшегося между бедер роженицы. И еще я только что видела, как те же пальцы касались клавиш слоновой кости с нежностью и трепетностью, напоминая движения крылышек бабочки.
— Знаете, — ответила она после довольно долгой паузы, — во всем виноват святой Ансельм.
— Как это?
Она усмехнулась. Некрасивое лицо, утратив обычно присущую ему суровость, стало даже по-своему миловидным.
