— Неужели у тебя нет других занятий, кроме как нападать на ни в чем не повинных посетителей? — спросил он как бы между прочим. — Кстати, я наслышан о тебе. Ты тот самый знаменитый пес, который унюхивает болезни, ведь так? Тогда скажи мне на милость, к чему тебе тратить время и нервы на столь неблагодарное занятие, как охрана дверей, вместо того чтобы приносить пользу, обнюхивая подагрические пятки и прыщавые задницы? А ну-ка, отвечай, коли сможешь!
Злобный лай был единственным ответом.
Тут за моей спиной послышалось шуршание юбок, и в вестибюль вышла матушка Хильдегард.
— Что происходит? — спросила она, заметив, что я высматриваю что-то. — У нас гости?
— Похоже, у Бутона наметились кое-какие разногласия с моим мужем, — ответила я.
— Не думай, я не намерен мириться со всем этим, — решительно заявил Джейми.
Рука потянулась к броши, скалывающей у плеча складки пледа.
— Один бросок — и ты попался, как… о, bonjour, мадам!
При виде госпожи Хильдегард он тут же перешел на французский.
— Bonjour, месье Фрэзер. — Она склонила голову, как мне показалось, скорее не в приветствии, но чтобы скрыть за складками высокого чепца улыбку. — Вижу, вы уже познакомились с Бутоном. Вы, вероятно, разыскиваете жену?
Эти слова послужили мне своеобразным сигналом, и я вышла из дверей приемной. Мой преданный супруг переводил взгляд с Бутона на дверь, делая, по всей очевидности, вполне определенные выводы.
— И сколько ты простояла там, англичаночка? — холодно спросил он.
— Достаточно долго, — ответила я. — А что бы, интересно, ты с ним сделал, накрыв пледом?
— Швырнул бы в окно, а сам бросился наутек, — ответил он и украдкой покосился на грозно возвышающуюся рядом матушку Хильдегард. — Она, случайно, не понимает по-английски?
— Нет, к счастью для тебя, — ответила я и тут же перешла на французский: — Матушка, позвольте представить вам моего мужа, милорда Брох-Туараха.
— Милорд… — К этому времени матушке Хильдегард удалось побороть приступ смеха, и она приветствовала Джейми с присущей ей величавой сдержанностью. — Нам будет очень не хватать вашей жены, но если вы настаиваете, тогда, конечно…
— Я пришел сюда не за женой, — прервал ее Джейми. — Я пришел познакомиться с вами, матушка.
Усевшись в кабинете матушки Хильдегард, Джейми выложил на сияющий полировкой стол пачку бумаг. Бутон, не сводивший бдительного взора с незнакомца, улегся рядом, у ног хозяйки, положив морду ей на туфлю, но уши держал навострив, и верхняя губа была у него приподнята — на случай, если хозяйка призовет его на помощь.
Джейми, покосившись на него, предусмотрительно отодвинул ногу от черного принюхивающегося носа.
— Герр Герстман посоветовал мне обратиться к вам, матушка, касательно этих документов.
Он развязал толстый сверток и разгладил бумаги ладонью.
Какое-то время матушка Хильдегард рассматривала Джейми, вопросительно приподняв одну густую бровь, затем перевела взгляд на бумаги и целиком сосредоточилась на них.
— Да? — спросила она наконец, и палец ее пробежал по нотным знакам, которыми были исписаны листки, пробежал легко и трепетно, словно она слышала звуки музыки через одно лишь прикосновение к этим знакам.
Быстрое движение пальца — и листок перевернут, и перед ней уже следующий.
— Что же вам хотелось бы узнать, месье Фрэзер? — спросила она.
— Сам толком не понимаю, матушка, — ответил Джейми, весь подавшись вперед.
Прикоснувшись к черным линиям на бумаге, он слегка постучал по тому месту, где размазались чернила, — видимо, рука нетерпеливого творца перевернула лист прежде, чем они успели высохнуть.
— Но есть в этой музыке что-то странное…
Губы монахини слегка раздвинулись в некоем подобии улыбки.
— Вот как, месье Фрэзер? Однако, насколько я понимаю, — вы уж не обижайтесь, пожалуйста, — музыка для вас — это… нечто вроде замка, к которому не подобран ключ, верно?
Джейми громко расхохотался, и сестра, проходившая мимо по коридору, вздрогнула и обернулась, удивленная столь непривычными для больницы звуками. Там часто бывало шумно, но смех слышался редко.
— Вы весьма тактично охарактеризовали мои способности, матушка. И безусловно, не ошиблись. Услышав ту или иную мелодию, — его палец, куда более длинный и изящный, чем у матушки Хильдегард, постучал по пергаменту с мягким шуршащим звуком, — я не в силах отгадать, откуда она, из «Kyrie Eleison» или «La Dame fait bier», разве что по словам.
Тут настал черед матушки Хильдегард смеяться.
— Да, месье Фрэзер! — воскликнула она. — Ладно, хорошо, что вы хоть слова знаете…
Она взяла листок в руки, расправила его, и я увидела, как слегка набухло ее горло чуть выше воротника, пока она пробегала глазами ноты, словно молча, про себя, напевая их, а нога в огромном ботинке тихо отбивала такт.
