Я надела ночную рубашку и нырнула в постель, прижавшись к горячей спине Джейми. Он шевельнулся, закашлявшись, и я положила руку ему на бедро, желая успокоить. Он придвинулся ко мне и, ощутив спиной мое присутствие, облегченно вздохнул. Я протянула руку к его яичкам и стала нежно массировать их. Я знала, что мне ничего не стоило разбудить его спящий мертвецким сном член, — достаточно было бы нескольких энергичных движений моих пальцев. Но я не хотела нарушать его сон, поэтому лишь легонько погладила по животу. Он протянул свою огромную ладонь и тоже погладил меня по бедрам.
Наполовину проснувшись, он пробормотал:
— Я люблю тебя.
— Я знаю, — ответила я и, обняв его за талию, тут же уснула.
Это были не совсем трущобы, но что-то похожее на них. Я отскочила в сторону, чтобы избежать попадания содержимого ночного горшка себе на голову.
Рэндолл придержал меня за локоть, чтобы не дать поскользнуться на мокром булыжнике мостовой. Я напряглась от его прикосновения, и он, почувствовав это, тотчас убрал руку.
Он заметил мой взгляд, брошенный на загаженный порог, и извиняющимся тоном произнес:
— Я не могу позволить себе снять лучшее помещение, но внутри там не так уж плохо.
И это была правда. Видно, немало усилий было потрачено на то, чтобы создать минимальные удобства. По крайней мере, здесь были таз и кувшин для умывания, а также стол, на котором лежали буханка хлеба и сыр и стояла бутылка вина.
На кровати с периной и несколькими теплыми одеялами лежал неукрытый человек. Очевидно, он откинул одеяла, потому что ему стало жарко от сильного кашля: кровать, довольно солидная, сотрясалась от приступа. Лицо больного было пунцовым.
Я подошла к окну и распахнула его, не обращая внимания на протестующий возглас Рэндолла. Холодный воздух ворвался в комнату, и запах немытого тела, грязного белья и переполненного ночного горшка слегка уменьшился.
Кашель постепенно утих, и лицо Александра Рэндолла сделалось мертвенно-бледным; губы посинели, грудь высоко вздымалась.
Оглядев комнату, я не увидела ничего подходящего для моих медицинских целей. Тогда я открыла свой медицинский саквояж и вытащила кусок пергамента. Он слегка обтрепался по краям, но еще мог служить. Я присела на край кровати Александра и ободряюще улыбнулась.
— Вы… очень… добры, — проговорил он, стараясь сдержать кашель.
— Сейчас вам станет лучше, — пообещала я. — А теперь помолчите, но кашель не сдерживайте. Мне надо хорошенько вас прослушать.
Его рубашка была уже расстегнута. Я подняла ее и увидела глубоко запавшую грудь. Сквозь тонкую кожу, практически при полном отсутствии плоти, явственно проступали ребра. Видимо, он всегда был худым, но болезнь окончательно истощила его.
Я свернула пергамент в трубку и приставила один конец к уху, другой к груди больного. Это был грубый стетоскоп, но удивительно эффективный.
Я выслушивала его, просила дышать поглубже. Мне не нужно было просить беднягу покашлять.
— Повернитесь ненадолго на живот.
Я подняла рубашку и постучала легонько по спине, проверяя резонанс легких. Его спина была мокрой от пота.
— Хорошо. А теперь опять на спину. Лежите спокойно и расслабьтесь. Я не сделаю вам ничего неприятного.
Я продолжала вести с ним умиротворяющую беседу, осматривая белки глаз, вздувшиеся лимфатические узлы на шее, обложенный язык и воспаленные гланды.
— У вас простуда, — сказала я, слегка похлопав его по плечу. — Я приготовлю вам напиток, облегчающий кашель. А пока…
Я указала носком туфли на горшок, стоящий под кроватью, и, обращаясь к Джеку, приказала:
— Вынесите это!
Тот недоверчиво взглянул на меня, чуть помедлил, но решил подчиниться.
— Не в окно! — резко остановила я его. — Отнесите это вниз.
Он вышел, не глядя на меня.
Как только дверь затворилась, Александр улыбнулся мне, глаза на бледном лице засияли. От сильного кашля его волосы растрепались, и я пригладила их.
Мне не хотелось говорить ему это, но, по-видимому, он все знал.
— У вас простуда. И туберкулез.
— А еще?
— Острая сердечная недостаточность.
— Я так и думал. Часто в груди что-то бьется… как очень маленькая птичка.
Я не могла выносить вида его истощенной груди и осторожно застегнула рубашку. Длинная белая рука сжала мою руку.
— Как долго? — спросил он. Голос был спокойным, в нем звучало лишь простое любопытство.
— Не знаю, — ответила я. — Это правда. Я не знаю.
— Но недолго, — уверенно произнес он.
— Недолго. Может быть, несколько месяцев, но не больше года.
— Можете вы… остановить кашель?
Я потянулась к саквояжу.
— Да, по крайней мере, я смогу его облегчить. И сердце… Я приготовлю экстракт наперстянки. Это поможет… Что же касается вашего брата… Хотите вы, чтобы я…
— Нет, — твердо ответил он.
Один уголок его рта поднялся, и он сделался так похож на Фрэнка, что я чуть не разрыдалась.
— Нет, — повторил он, добавив: — Хотя я думаю, он уже знает. Мы всегда… все знаем друг о друге.
— Знаете все? — спросила я, глядя ему в глаза.
Он не отвел глаз, лишь слабо улыбнулся.
— Да, — мягко произнес он. — Я знаю о нем все. Но это не имеет значения.
