Неиссякающий ручеек новостей бурлил и ширился, так как в королевстве росло беспокойство. Король пережил легкий удар, после чего его правая рука отнялась. Исандра де ла Курсель так и оставалась незамужней. Поклонники и претенденты кружили вокруг дофины и трона как волки ранней зимой: еще достаточно осторожные, чтобы держаться на расстоянии, но с каждым днем все голоднее и отчаяннее.
Самым смелым из стаи, однако, оказался не волк, а лев, точнее, Львица Аззали. Хотя я тогда еще ни разу не встречалась лицом к лицу с Лионеттой де ла Курсель де Тревальон, но уже была наслышана и о ней, и о ее нескончаемых интригах.
Об одной я даже узнала из первых рук.
По очередному договору меня на два дня отправили в загородную резиденцию маркизы Солен Бельфур. Делоне попал в цель, когда столкнул нас на приеме у Сесиль. Маркизе доставляло удовольствие поручать мне задания, которые я при всем желании не смогла бы выполнить, и после наказывать за неудачи. В тот раз она проводила меня в приемную, куда до этого по ее приказу садовники принесли охапки распустившихся свежесрезанных цветов и кучей сложили на буфет — масса бутонов и переплетенных стеблей, истекающих росой и роняющих на пол листья и мусор.
— Я еду на прогулку, — обычным высокомерным тоном сообщила маркиза. — По возвращении желаю выпить бокал наливки в этой комнате и требую, чтобы к тому времени ты здесь все убрала и ждала меня на коленях. Поняла, Федра? Исполняй!
Ненавижу, когда меня заставляют заниматься черной работой, и Солен Бельфур каким-то образом это распознала; обычно в подобных делах женщины смышленее мужчин. Я тяготилась такими поручениями, и спасало лишь предвкушение, что в гневе маркиза великолепно разбушуется. Поэтому я, бранясь и сыпля проклятиями, почти час вытягивала цветок за цветком и здорово исколола пальцы, пока не расставила по вазам розы, астры и циннии. Слуги принесли ведра с водой, совок, тряпки и воск для полировки буфета, но не порывались мне помочь, поскольку им это было строжайше запрещено. Не знаю, сплетничают ли сельские слуги так же, как городские, но, несомненно, эти не питали иллюзий по поводу того, зачем я в имении.
Конечно, закончить работу за отведенное время было невозможно, и Солен Бельфур, все еще в костюме для верховой езды, перешагнула порог, когда я только начала сметать мусор в совок. Я мигом встала на колени, а маркиза подлетела и огрела меня хлыстом по плечам.
— Никчемная грязнуля! Я же приказала тебе здесь убрать к моему возвращению. Это что за безобразие? — Проведя рукой по все еще грязному и мокрому буфету, она стянула перчатку и хлестнула меня ею по лицу. Я отбросила волосы за спину и яростно уставилась на мучительницу — наигрывать строптивость не пришлось.
— Вы слишком многого хотите, — огрызнулась я.
У Солен Бельфур были зеленовато-голубые глаза, цвета аквамаринов; когда она злилась, они становились холодными и жесткими как камни. Под ее давящим взглядом мое дыхание участилось.
— Я хочу лишь хорошей службы, — холодно процедила она, взяла хлыст в обнаженную руку и стала им похлопывать по другой ладони, затянутой в перчатку. — А ты вечно злоупотребляешь моей добротой. Сними платье.
Я уже не впервые проводила время с доброй маркизой и знала, как дальше будет развиваться этот спектакль. Странное действо: игра и одновременно совсем не игра. Понимая, что главное в моей роли — удовлетворить желания маркизы, я добросовестно ее исполняла; но когда хлыст раз за разом опускался на мою обнаженную спину и я умоляла истязательницу позволить мне искупить свою вину, в моей мольбе не было притворства. Уступка властелина — своего рода победа. Пусть Солен Бельфур была мне почти ненавистна, но я затрепетала, когда она позволила мне предаться раскаянию — расстегнуть пуговицы на ее панталонах и припасть губами к разгоряченной плоти. Я закрыла глаза, когда маркиза положила руки мне на голову; праздно свисавший с ее запястья хлыст теперь лишь нежно поглаживал меня, напоминая о недавней обжигающей жестокости.
И как раз в тот сладкий миг нам вдруг помешал слуга маркизы, нарушивший наше уединение дабы объявить, потупив взор, о прибытии гонца со срочной вестью от Лионетты де Тревальон.
— Благословенный Элуа! — В голосе маркизы слышались раздражение и тревога. — Чего она, интересно, хочет? Веди его сюда. — Отойдя от меня, Солен Бельфур застегнулась и пригладила волосы. Я так и осталась стоять на коленях. Она бросила на меня взгляд, в котором теперь сквозила лишь досада. — С тобой я еще не закончила. Оденься и жди здесь.
Конечно же, мне не требовалось повторять дважды. Я научилась незаметности еще в Доме Кактуса, а у Делоне узнала, насколько это качество ценно. Поэтому я, коленопреклоненная, послушно застыла, беззвучная и невидимая, когда в приемную вошел гонец Львицы Аззали.
