Чуть дрожащим голосом она спросила:
— Может, отложим этот разговор на утро, когда мы оба отдохнем, успокоимся и…
Куда делся ее ум, когда он так нужен? Ох, не следовало ей это говорить.
Йен в мгновение ока оказался рядом с ней. Но разве может так быстро перемещаться человек с поврежденной ногой? Он угрожающе нависал на ней, то сжимая, то разжимая кулаки, но все же не трогал.
— Я так не думаю, малышка, — прохрипел он наконец. — Сейчас я думаю о чем угодно, только не об отдыхе.
Услышав его низкий чувственный голос, Маргарет затрепетала. Сейчас она точно знала, чего он хотел.
— Кажется, мы оба согласились, что это плохая идея, — судорожно сглотнув, пробормотала Маргарет.
— К дьяволу все на свете идеи, Мэгги, и хорошие и плохие. Немедленно раздевайся, или я разорву твои одежды в клочья. Через две секунды ты должна быть раздета, а через пять — я возьму тебя.
Но что же это?… Ведь она, кажется, не должна чувствовать такого жара и возбуждения. Или должна? Маргарет вопросительно взглянула на мужа.
— Знаешь, Йен…
Он склонился над ней, и у нее не осталось никаких сомнений относительно его намерений.
— Одна секунда, Мэгги…
— Но ты же не станешь…
Закончить фразу она не смогла. Треск рвущейся ткани был чуть приглушен хриплым стоном мужа, когда его губы слились с ее губами.
Почувствовав вкус Мэгги, Йен окончательно понял, что теперь ни за что не отступится. Теперь он мог думать лишь об одном — как бы побыстрее войти в ее лоно. Еще никогда в жизни он ни в чем так не нуждался.
Он целовал жену, словно голодающий, дорвавшийся до пищи, или жаждущий, получивший наконец воду. Или, возможно, как мужчина, три дня сходивший с ума от тревоги за любимую женщину.
Йен сорвал с нее одежду, чтобы увидеть каждый дюйм ее прекрасного тела и убедиться, что на ней больше нет синяков — таких же, как тот, что красовался на лице. Одна только мысль о синяке на ее прекрасном лице приводила его в ярость. Он целовал ее с жадностью, целовал страстно и требовательно, словно желая поцелуями охладить сжигавший его гнев. Он застонал, почувствовав, что тонет в непередаваемых ощущениях. Он уже успел забыть, как это приятно. Как волшебно. С удивившей его самого осторожностью Йен опустил жену на кровать, прервав поцелуй лишь на короткое время, чтобы посмотреть на нее. И выругался. Казалось, чья‑то железная рука сжала его сердце. Мэгги была так чертовски красива, что перехватывало дыхание.
Сколько раз он представлял себе эту гладкую кожу, эти длинные изящные ноги, невероятные груди. Их он представлял чаще всего. Мысленным взором он видел свои руки на этих грудях и представлял, как ласкает их, теребит соски. Он представлял, как целует эти груди, и вспоминал, как любил прижиматься к ним лицом, вдыхая чудесный аромат ее кожи.
Но воспоминания о юной девушке бледнели в сравнении с женщиной, лежавшей сейчас перед ним. Она стала чуть полнее, мягче и намного чувственнее.
Йен не знал, что делать — проклинать ее или опуститься перед ней на колени и поклоняться, словно богине. Разве можно винить мужчин, которые, разинув рты, смотрели ей вслед. Она — колдунья, очаровательная колдунья, чье тело созрело для наслаждения.
Для его наслаждения, черт бы побрал все на свете! Она принадлежала ему!
И он доказал это, только ему потребовалось не пять секунд, а немного больше.
Стремительно сорвав с себя одежду, Йен накрыл своим телом тело жены, а уже в следующую секунду вошел в нее — скорее, ворвался, — и она обхватила его ногами. Создавалось впечатление, что их тела соединились как бы сами по себе. Что это было? Инстинкт? Память? Йен точно знал лишь одно: сейчас все было прекрасно, а разделявшие их шесть лет исчезли, словно их не было вовсе.
Он заглянул в глаза жены и почувствовал полное спокойствие. В его душе воцарился мир и покорность судьбе.
И он ничего не говорил. В этом не было необходимости. Йен не скрывал своих эмоций, чистых и искренних, и Маргарет все могла прочитать на его лице. Он любил ее. Всегда любил и будет любить.
Шквал разноречивых чувств, захлестнувший последние несколько дней, почти сразу же стал ослабевать. И чуть помедлив, Йен начал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Тихие стоны Маргарет, казалось, подгоняли его, вселяли в него силы и уверенность.
Он чувствовал нарастающее напряжение, необычайно сильное и настойчивое.
Еще минута — и все кончилось. Единственным бальзамом для мужской гордости Йена было то, что его жена закричала первая.
Скатившись с нее, Йен обнял ее, и она тотчас устроилась у него под боком. Через несколько минут Маргарет обрела способность дышать. Опершись подбородком на грудь мужа, она спросила:
— Так лучше?
Йен приподнял брови, изобразив удивление.
— Милая моя, если ты думаешь, что теперь я чувствую себя лучше, тебе предстоит полная утрата иллюзий. Пока еще я едва отошел от края. — Он положил ладонь ей на ягодицы и придвинул ближе к своей ноге.
Его нога! Маргарет отпрянула.
— Твое колено! Я совсем забыла о твоем колене. Тебе больно?
Мужчина усмехнулся.
